Глава 13. Заполняя пустоту

Когда медсестра разрешила нам менять повязки самостоятельно, это означало, что я находилась на последнем этапе своего выздоровления. Вернувшись к нему в комнату, я протянула ему бинты. — Побудешь моей медсестрой? — с улыбкой спросила я. Он взял бинты и кивнул, его лицо приняло серьёзное, сосредоточенное выражение. Леви подошёл со мной к окну, где было лучше всего видно. Его движения были методичными, точными, но на удивление нежными, когда я сняла старую повязку. — Шрам будет, — он произнёс это как констатацию факта. — Но заживает хорошо. Никаких признаков инфекции. Он начал накладывать новую стерильную повязку. Его пальцы ловко работали с материалом, создавая аккуратный, плотный слой, который не мешал движениям, но обеспечивал поддержку. — Твой личный шрам. Напоминание, — он на мгновение замолчал. — И мой тоже. Он закончил, закрепил конец лейкопластырем и поднял на меня глаза. — Готово, — он всё ещё держал меня за талию, и его руки не спешили отпускать. — Как ощущения? Не давит? — Не давит, — ответила я. Надо заметить, что он держался отлично, пока менял бинты, если учесть, что мне пришлось обнажиться сверху, чтобы ему было удобнее. Его взгляд на секунду задержался на моей обнажённой коже. Он осторожно помог надеть майку обратно, поправив ткань на плечах. — Хорошо, — произнёс он тихо, почти про себя, и наклонился, чтобы поцеловать меня в шею, чуть ниже уха, где не было ни ран, ни повязок. — Спасибо. За то, что позволила. Он отступил, убрав бинты и использованные материалы. Его движения были привычно эффективными, но теперь в них чувствовалась лёгкость, которой не было раньше. — Так. Следующая перевязка — послезавтра. А теперь... пришло время для того самого сюрприза. Если ты готова к небольшой прогулке. — Я готова. Но! Согласна идти только после ещё одного поцелуя в шею... — сказала я тихо, подойдя к нему. — Я скучаю по твоим касаниям... Леви фыркнул, но без раздражения. В его глазах вспыхнула тёплая, хитрая искра. Он поймал меня за подбородок, наклонился и оставил на моей шее не один, а три быстрых поцелуя, двигаясь к ключице. — Довольна? Не дожидаясь ответа, он отступил, взяв меня за руку. — Потом. Сначала сюрприз. А то я знаю тебя — если начать сейчас, мы никуда не выйдем до вечера. Я закатила глаза. — Ага, конечно, это я тебя знаю... Ты же меня пальцем не тронешь, пока я не выздоровею. Он остановился у двери и обернулся, подняв одну бровь. — Я сказал «тронуть»? По возвращении у нас будет тщательный осмотр, — уголок его рта дрогнул, — на предмет... скрытых травм. Может, у тебя где-то ещё что-то болит? Он сделал вид, что снова тянется ко мне, но затем резко открыл дверь и потянул за собой в коридор. — Но осмотр подождёт. Сначала — свежий воздух и... кое-что, что я нашёл. — Ладно, ладно, ладно... — я неспешно отправилась за ним. — Неугомонный.

***

Он вёл меня не к главному выходу, а через несколько малоиспользуемых коридоров в самую глубь гарнизона, к маленькой неприметной двери. За дверью оказался узкий каменный проход, ведущий вверх по спирали. — Почти пришли. И нет, это не крыша. Я усвоил урок. В конце лестницы была ещё одна дверь. Он открыл её, пропуская меня вперёд. Комната была небольшой, круглой, со стеклянным куполом вместо потолка. Это была старая, заброшенная обсерватория. Весь пол был залит мягким дневным светом, а в центре стояло два простых складных стула и небольшой столик, на котором дымились две кружки чая и лежала… коробка с красками и несколько чистых листов бумаги. Леви стоял в дверях, наблюдая за моей реакцией. — Здесь тихо. Светло. И... никто не ходит. Можно рисовать. Или просто сидеть и смотреть на небо. Днём — на облака. Ночью... если повезёт — на звёзды. Я потихоньку прошлась по обсерватории, изучая стеклянный купол. Затем пробежалась глазами по всему помещению. Приложила руки ко рту, выражая восхищение. — Это потрясающе... — прошептала я и подошла к нему, обнимая за шею. — Ты действительно всё усвоил. Он обнял меня за талию, прижимая к себе, и посмотрел поверх моей головы на купол. В его глазах отражался мягкий свет. — Я же сказал, что найду способ. Лучше, — он отстранился ровно настолько, чтобы взять одну из кружек и протянуть мне, — Твой чай, как и обещал. И… краски. Он сел на стул и смотрел, как я исследую подарок. — Это место только наше. Я... позабочусь об этом. Я с удовольствием сделала первый глоток, прикрыв глаза. Посмотрела на него. И словно вспоминая наш диалог, который звучал пару дней назад, наконец, ответила ему: — Я тоже люблю тебя, Леви Акерман. Он замер с кружкой на полпути к его губам. Его глаза, широко открытые, приковались к моему лицу. Что-то в них дрогнуло, смягчилось, а затем наполнилось таким тёплым, безоговорочным светом, что казалось, он исходит изнутри. Он медленно поставил кружку, встал и подошёл ко мне. Он не поцеловал меня. Вместо этого он взял мое лицо в свои руки, большими пальцами проведя по моим скулам. — Теперь… у нас есть всё, что нужно. Для нового начала. Я мягко улыбнулась и взяла в руку его пальцы, нежно гладя их. — Я нарисую тебя сегодня. Испробую твои краски. Ты не против? Он фыркнул, но его глаза сияли. Он кивнул, вернулся к своему стулу и устроился поудобнее, приняв свою обычную, прямую позу, но на этот раз без привычной суровости. Уголки его губ были слегка приподняты. — Не торопись. Времени предостаточно. И он сидел там, под стеклянным куполом, залитый светом, наблюдая, как я работаю, и позволяя себе просто быть — не капитаном, не солдатом, а человеком, которого любят. И который любит в ответ. Я рисовала медленно, выводя каждую линию. Хоть я давно не практиковала свой навык, руки все помнили. Леви терпеливо ждал, ни разу не пожаловавшись. Когда рисунок бы готов, я встала и сама подошла к нему. Протянула лист. — Вот. Он взял рисунок и долго молча смотрел на него. На этот раз он был не строгим, а задумчивым. Его пальцы осторожно провели по линиям, как будто пытаясь ощутить каждый штрих. Наконец, поднял глаза на меня, и в них была неподдельная нежность. — Это… я. Настоящий. Не тот, что на плацу, — он сложил рисунок и положил его во внутренний карман, рядом с первым, — Это… более ценная награда, чем любое повышение. Он встал, подошёл к столу с красками и взял чистый лист. Затем вернулся и протянул его мне вместе с карандашом. — Теперь… нарисуй нас. Вместе. Прямо здесь, — он сел рядом со мной на пол, прислонившись спиной к моей ноге, его голова откинулась назад, чтобы смотреть на купол, — Я хочу запомнить этот момент.

***

Мы вернулись к нему домой счастливые и вдохновленные. Впервые за долгое время. Я повесила рисунок, где мы вдвоем, на стену его комнаты, нарушая весь привычный порядок. — Вот так. Когда я поправлюсь и вернусь к себе, будешь смотреть на этот рисунок и вспоминать меня. Он стоял рядом, глядя на рисунок, нарушавший безупречную симметрию его стены. Его лицо не выражало недовольства. Напротив, уголки его губ были приподняты. — Он останется здесь. Навсегда, — отрезал он. — И ты тоже. Леви подошёл к своему шкафу, открыл его и достал оттуда пустой, но идеально чистый ящик. Поставил его рядом с кроватью. — Это твоё. Для книг. Для красок. Для… всего, что захочешь принести. — он произнёс это просто, но в его словах звучало огромное значение, — Этот рисунок — только начало. Эта комната… теперь наша. Если ты согласна. Я непонимающе глянула на него, слегка нахмурившись. Слова были услышаны, но разум долго их обрабатывал. — Ты… предлагаешь мне… жить с тобой? — уточнила я. Он не кивнул и не улыбнулся. Он просто смотрел на меня, его серые глаза были ясными и непоколебимыми. — Я не «предлагаю». Это — решение. Если ты хочешь остаться в своей комнате — я перееду туда. Если хочешь здесь — мы будем здесь. Но мы будем вместе. Под одной крышей. Официально. Чтобы весь чёртов гарнизон знал. Чтобы Эрвин знал. Чтобы каждый, кто посмотрит на тебя неправильно, знал, что за этим последует. Он сделал шаг вперёд и взял мои руки в свои. — Больше никаких «твоя комната», «моя комната». Никаких проводов на ночь. Я устал от этого. Я хочу просыпаться и засыпать, зная, что ты в безопасности. Рядом. — Господи…, — я нервно хихикнула и прикрыла рот рукой, — Я не знаю, что сказать… вернее… я не думала, что ты решишься на такое, — я подошла к нему и обняла, уткнувшись носом в шею. — Я согласна. Он крепко обнял меня, его лицо уткнулось в мои волосы. Он издал звук, похожий на смесь глубокого вздоха облегчения и сдержанного смеха. — Хорошо, — он произнёс это слово, и оно звучало как окончательная точка, как подписанный договор, — Значит, решено. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, и его выражение стало серьёзным, почти деловым. — Но условия остаются. Первое: твоё здоровье — приоритет. До полного выздоровления — никакой работы. Второе: моя «опека» становится постоянной. Привыкай. Третье… — здесь его голос смягчился, и в глазах появилась редкая нежность, — Мы начинаем нашу собственную миссию. Выжить. Вместе. Он поцеловал меня в лоб, быстрым, твёрдым движением, а затем отпустил, как будто только что поставил печать на документе. — А теперь… где ты хочешь поставить этот ящик? Я помогу перенести твои вещи. Сегодня же. — Я не знаю… — замешкалась я, — Мне как-то неловко сейчас решать это… Ты столько лет жил один в своем привычном мире, что мне страшно его нарушать, — сказала я, обхватив себя руками. Он тихо фыркнул и взял меня за руку, подведя к кровати, сел и усадил меня рядом. — Слушай меня, — он говорил спокойно, но твёрдо. — Мой «привычный мир» … он был пустым. Чистым, стерильным и абсолютно пустым. Ты — единственное, что в нём когда-либо имело значение. Так что не «нарушаешь». Ты… заполняешь пустоту. Он встал и подошёл к ящику, поставил его у окна, где падал луч солнца. — Вот здесь. Для начала. И да, привыкай к ворчанию. И к порядку. И ко мне. Навсегда. — К твоему ворчанию невозможно привыкнуть, — хихикнула я и упала спиной на кровать. Леви наклонился надо мной, уперевшись руками по обе стороны от моей головы. — Придётся. У тебя впереди целая жизнь, чтобы научиться, — он поцеловал меня быстро, почти небрежно, в губы, — А теперь вставай. Поможешь мне решить, куда поставить твой стул для рисования. Это важное стратегическое решение. — Ты мне обещал кое-что другое, —постучала я пальцем по виску. Он замер, и медленная, хитрая улыбка тронула его губы. Он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с моим. — Ах, да. Осмотр, — он произнёс это слово с нарочитым намёком, — Я помню. Но сначала стол. Потом — все остальное. По всем правилам. — Нет. Ты обещал, — скрестив руки на груди, надуто сказала я, - И да, к моему упрямству тоже стоит привыкнуть. Я не успокоюсь, пока не получу, что хочу. Он замер, изучая мое недовольное лицо. Затем медленно, с преувеличенной театральностью, поднял руки в знак капитуляции. — Хорошо. Капитулирую, — он лёг рядом со мной на кровать, повернувшись на бок, чтобы смотреть мне в лицо, — Но условия мои остаются. Медленно. Осторожно. И если будет хоть намёк на боль — сразу стоп. Договорились? Его рука скользнула под мою майку, но не с желанием, а с той самой «медицинской» осторожностью, его пальцы мягко исследовали рёбра около повязки, прежде чем двинуться выше, к моему сердцу, которое билось учащённо. — Видишь? Учащённый пульс. Явный признак… нетерпения. Нужно срочно принять меры, — прошептал он. Я довольно улыбнулась и мягко протянула: — И что же это за меры, ка-пи-тан? Его глаза сузились в опасных, обещающих щёлочках. Он наклонился и прижал губы к тому месту на моей шее, где пульс бился особенно сильно. — Строгий постельный режим… — он поцеловал меня, — И интенсивная терапия… до полного успокоения пульса… Его рука, всё ещё скользящая под майкой, медленно двинулась вверх, ладонь легла на мою грудную клетку, чувствуя биение сердца. Он не торопился. Каждое прикосновение, каждый поцелуй был выверен и осторожен, но в них чувствовалась накопленная за недели забота и нетерпение. Это была не страсть, а что-то более глубокое — воссоединение, подтверждение, обещание. И в этом неспешном ритме, под его контролируемыми, но бесконечно нежными прикосновениями, его собственное сердце начало биться в унисон с моим. — Очень интересно… а что входит в интенсивную терапию? — улыбнулась я, покрываясь вся мурашками от его прикосновений. Леви приподнялся надо мной, поддерживая свой вес на локтях, и посмотрел мне в глаза. В его взгляде смешались строгость, нежность и тёмная, сдерживаемая игривость. — Полный покой… минимум разговоров… и… — он наклонился, чтобы прошептать мне прямо в губы, — Специальные процедуры для снятия напряжения. Руками. Губами. Всеми доступными средствами. Пока пациент не войдёт в состояние… полной релаксации. Он поцеловал меня, на этот раз уже без намёка на медицинскую дистанцию — глубоко, властно, но всё ещё с той осторожностью, которая не давала ему забыть о моих рёбрах. Его руки продолжали своё медленное, методичное исследование, уже не для диагностики, а для того, чтобы напомнить каждому сантиметру моей кожи, кому я принадлежала. И кому так отчаянно нужна. — Кажется, мне это как раз подходит… Мне нужно войти в состояние полной релаксации… поможешь? — прошептала я, разрывая поцелуй. Его ответом был низкий, одобрительный звук, больше похожий на рычание. Он снова захватил мои губы в поцелуй, на этот раз уже не сдерживаясь, но всё ещё контролируя каждое движение, чтобы не причинить боли. Его руки стали более уверенными, твёрдыми, но не грубыми. Он медленно, с бесконечным терпением, снял с меня майку, его губы следовали за руками, оставляя влажные, горячие следы на каждой новой обнажённой части кожи. Его «терапия» была медленной, интенсивной и всепоглощающей. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый тихий стон, который он вырывал из моих губ, были посвящены одной цели — стереть память о боли, страхе и расстоянии. Он любил меня телом, душой и всей своей железной волей, пока мы не слились в одно целое под покровом опускающейся ночи, а единственным звуком в комнате стало наше синхронное дыхание и тихий шепот его имени на моих губах. Когда долгожданный оргазм накрыл наши тела, мы еще долго лежали вот так, в обнимку. Я прислонилась носом к его мокрой шее и прошептала: - Как же мне этого не хватало, черт возьми. Спасибо. Он не ответил словами. Вместо этого он крепче обнял меня. его губы прижались к моему виску в долгом, безмолвном поцелуе. Его рука медленно поглаживала мою спину, и его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и спокойным.