Глава 21. Новая миссия

Мы ещё не знали, что настоящий ад ждал нас дальше. Год спустя, когда мир взорвался адским огнём колоссальных титанов и яростью Эрена Йегера, устроившего геноцид восьмидесяти процентов населения планеты, Леви отправился на самую страшную и масштабную войну в мире, где сражался в самом эпицентре кошмара. Клинки ломались о каменную кожу, товарищи падали один за другим, а земля содрогалась от шагов гигантов. И в самые тёмные моменты, когда кровь застилала глаза и казалось, что надежды нет, его рука инстинктивно хваталась за свёрток у сердца, а в памяти всплывал образ: я, сидящая у окна в Митрасе, с кистью в руке, мой живот округлён, а глаза полны не страха, а твёрдой решимости ждать. И ребёнок. Наш ребёнок. Ради которого стоило пережить даже этот ад. Это была не просто война. Это была мясорубка, которая перемолола всё, во что мы верили. Но даже когда рухнули стены и исчезла большая часть человечества, одна стена осталась стоять — та, что он построил в своей душе. Стена, защищающая обещание, данное уезжающей повозке. Стена, за которой жили мы вдвоём. И пока эта стена стояла, Леви Аккерман сражался. Не за человечество. Не за идеалы. А за простую, невозможную в этом аду вещь — за право когда-нибудь вернуться домой. К нам. Даже если дом теперь был всего лишь хрупким воспоминанием и ещё не рождённым будущим в мире, обречённом на гибель. Когда стены рухнули, я молилась каждый день. Парадиз оказался почти разрушенным, но многие уцелели. Я в том числе. Потому что находилась в центральных землях. Потому что он спас меня. Он предвидел. Он знал. Я молилась, чтобы он выжил. Неважно, невредимый или раненый, лишь бы выжил и вернулся ко мне. Я ждала каждый день и представляла, как он войдёт в эту дверь. Как обнимет меня и прижмёт к сердцу. Я засыпала и видела эту картину каждый день. Правда, наш дом зацепило обломками стен, и он разрушился. Пришлось переехать на свободные земли, ближе к окраине. Мы с Ханджи нашли заброшенный дом, привели его в порядок и решили обосноваться здесь. Рядом протекала река, было много деревьев. Отличное место, чтобы начать новую жизнь. Я завела огород. Стала заниматься садоводством. Выращивала разные сорта чая, травы. Для него. Чтобы он мог пить его в любом количестве. Ханджи помогала, если становилось тяжело. А я ждала. Ждала и верила, что он вернётся. Что он не может умереть, ведь он дал обещание.

***

Месяцы тянулись в мучительной неизвестности. Новости доходили обрывочные, ужасные. Мир за стенами оказался ещё страшнее, чем мы думали. Но я держалась. Однажды поздним вечером, когда первый снег начал мягко укрывать землю, а я сидела у камина, медитативно распутывая новую пряжу, снаружи раздался шум. Не громкий — просто глухой стук, затем скрип ступенек крыльца. Ханджи, дремавшая в углу, мгновенно насторожилась. Я замерла, руки застыли в воздухе. Дверь не открылась. Просто на пороге появилась тёмная, согбенная фигура, опирающаяся на костыль. Одна нога была перевязана, лицо скрыто под капюшоном, занесённым снегом. Он стоял, тяжело дыша, пар вырывался клубами в холодный воздух комнаты. Затем он поднял голову. И под капюшоном, в свете огня, мелькнули знакомые, острые, невероятно усталые серые глаза. Они нашли меня, и в них не было ни победы, ни облегчения — только бесконечная, выстраданная усталость и что-то ещё, что заставило моё сердце остановиться на мгновение. Он не сказал ни слова. Просто стоял на пороге, снег таял на его плечах, и ждал. Ждал, чтобы увидеть, жив ли его мир. Жив ли его смысл после всего ада, через который он прошёл. Сердце застучало так громко, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Я знала — это он. У меня не было сомнений. Я медленно поднялась со стула и направилась в его сторону. Только когда я подошла ближе, я поняла, что он потерял один глаз. Лицо было в шрамах. Но взгляд… Взгляд был тот же. Я медленно потянулась к нему, чтобы коснуться. Чтобы убедиться, что он здесь. Он со мной. Взяв его за руку, я задрожала. Двух пальцев не было. Я, сдерживая слёзы, прошептала: — Ты вернулся… Леви не отнял руку. Его пальцы, шершавые и изуродованные, слабо сжали мою ладонь. Он кивнул, один раз, коротко, и его единственный глаз, не отрываясь, смотрел на моё лицо, затем скользнул вниз, к моему животу — плоскому теперь, после всех месяцев разлуки. Его голос был хриплым, разбитым, как будто он долго не использовал его для чего-то, кроме командования и криков. — Ты… цела. Он выдохнул это, и всё его тело, казалось, на мгновение обмякло от снятия самого тяжёлого груза. — И… он? Я кивнула несколько раз. — Да…, — прошептала я со слезами на глазах, — Да, он спит. Что-то в его лице сломалось и перестроилось заново. Не улыбка, а нечто более глубокое и хрупкое. Он шагнул вперёд, его костыль глухо стукнул по полу, и он притянул меня к себе свободной рукой, прижав к своей груди так крепко, как только мог, пряча своё изуродованное лицо в моих волосах. Его тело дрожало — от истощения, от боли, от облегчения, от всего сразу. — Хорошо, — прошептал он прямо в мою кожу, голос срывался, — Тогда… всё в порядке. Всё… стоило того. Он не отпускал, стоял так, опираясь на меня и костыль, и просто дышал, впитывая мой запах, моё тепло, мою жизнь. Позади него в открытую дверь валил снег, заносивший следы его долгого, страшного пути. Но он был дома. Наконец, дав волю чувствам, я прижалась к нему, скрывая в этих объятиях свои тихие всхлипы. — Я знала, я знала, я знала… что ты вернёшься. Ты не мог не вернуться… Ханджи, сидевшая в углу, прикрыла рот руками от счастья, но не смела мешать нашему воссоединению. Просто наблюдала. Он позволил мне выплакаться, его рука гладила мои волосы, медленно, неуклюже, но с той же методичной нежностью, что и всегда. Когда мои рыдания утихли, он осторожно отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня своим единственным глазом. — Покажи мне. Его. Пожалуйста. Он даже не думал о себе, о своих ранах, о боли. Весь его мир сейчас сузился до одной просьбы. Увидеть подтверждение. Увидеть будущее, ради которого он выжил. Ханджи, понимая это, беззвучно встала и направилась в соседнюю комнату, чтобы принести спящего ребёнка, давая нам эти последние мгновения интимности перед встречей, которая должна была изменить всё снова. Ханджи вынесла на руках годовалого тёмноволосого мальчика, который сонно потирал глаза. Он внимательно посмотрел на Леви, слегка нахмурившись от вида незнакомого человека. — Его зовут Эрвин. Я подумала, что это лучшее, что мы можем сделать в память о нём, — сказала я дрожащим голосом, вытирая слёзы. Леви замер. Его единственный глаз пристально смотрел на мальчика, на его тёмные волосы, на серьёзное, изучающее выражение маленького личика. Он медленно, как будто боясь спугнуть, протянул свою здоровую руку, позволив ребёнку схватить его палец. Маленькая ладонь сжала его крепко. — Эрвин, — он повторил имя, как будто пробуя его на вес и значение, и кивнул. — Хорошо. Подходит. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была вся благодарность мира — за то, что я выжила, за то, что сохранила нашего ребёнка, за то, что дала ему это имя, эту связь с прошлым. Затем он снова перевёл взгляд на мальчика, и его изуродованное лицо в свете камина обрело странное, почти мирное выражение. Голос его звучал шёпотом, больше для себя, чем для нас: — Значит… не всё было напрасно. Он посмотрел на Ханджи. — Помоги мне сесть. Я… устал. Ханджи быстро подставила стул, и Леви опустился на него, всё ещё не выпуская пальца из цепкой хватки маленького Эрвина. Он сидел, сгорбившись, покрытый шрамами и усталостью, но в его позе была завершённость. Он вернулся. Его миссия — та, что началась у стены, когда он отправил меня в безопасность, — была выполнена. — Ханджи…, — повернулась я к ней, — Уложи, пожалуйста, Эрвина. Уже поздно. Я быстро поцеловала сына в макушку и подождала, пока они уйдут в другую комнату. Затем упала на колени возле Леви, аккуратно обхватывая его руки. — Тебе нужно что-нибудь? Воды? Чай? Или, может, ты хочешь прилечь? — хриплым голосом спросила я. Он медленно поднял на меня взгляд, изучая моё лицо с новой, сосредоточенной интенсивностью, как будто заново запоминая каждую черту. Он покачал головой. — Ничего, — он произнёс это тихо. — Просто… сиди со мной. Здесь. Он откинулся на спинку стула, его дыхание стало глубже, но глаза оставались открытыми, прикованными к огню в камине, а затем ко мне. — Расскажи… как это было. Всё. От начала до конца. Но… медленно. У меня… теперь есть время. Он протянул свою изуродованную руку и взял мою ладонь, его пальцы слабо сжали её. Он не просил рассказать о страхах или о боли — он хотел знать всё. Каждый день. Как будто собирая по кусочкам время, которое у нас украли. Я осталась сидеть на полу на коленях, положив голову ему на ноги. Я говорила медленно, как он и просил. И тихо. Словно рассказывала сказку нашему сыну. — Когда наш дом разрушился из-за большого обломка стены, пришлось искать новый. На этот мы набрели случайно, но я сразу влюбилась в него. Это было то, что нужно. Свой дом, своя земля. Я забыла прошлое, оставила роль солдата и лейтенанта. Я стала просто женщиной, которая ждала своего мужчину с войны. Стала искать себе хобби. Красок у меня не было, пришлось заниматься садоводством. Оказалось, это весьма занятно. Любимый, теперь у тебя есть огромное количество разных сортов чая. Я выращивала их, а затем высушивала, надёжно складывая в коробку. Для тебя. Ещё я выращивала разные овощи. Пробовала фрукты, но это тяжелее. Затем, когда с большим животом мне стало неудобно, я научилась вязать и вышивать. Честно говоря, это очень скучно. Но занимает время. Когда наступил день родов, Ханджи была со мной. Я родила здесь. В нашем доме. Всё прошло хорошо. Ханджи так же заботилась обо мне первое время. Каждый день я показывала Эрвину рисунок, где нарисовала тебя. Говорила, что это папа. И что он скоро обязательно вернётся, потому что дал нам обещание. Матерью быть непросто. Это бессонные ночи, крики ребёнка, бесконечная усталость. Но когда я смотрю на него, я вижу тебя. Оттого становилось легче…, — я, наконец, подняла голову и посмотрела на него. — Я очень боялась, что ты не найдёшь нас, так как ты не знал, где искать… Он слушал, не перебивая, его палец медленно водил по моей ладони. Когда я закончила, он долго молчал, его единственный глаз был прикован к моему лицу. — Я знал. Ханджи… оставляла метки. В отчётах. Для меня. Крошечные, незаметные для других. Координаты. Направления. Уголок его рта дрогнул в чём-то, что могло быть попыткой улыбки. — Она была моим тайным агентом. Я шёл по ним. Как по карте. Последний отрезок… был самым долгим. Но я шёл. Он вздохнул, и его плечи опустились под тяжестью истощения, но в его позе не было поражения. — Чай… я выпью. Позже. Сейчас… просто дай мне посидеть. И послушать тишину. Без взрывов. Без криков. Он закрыл глаз, его лицо в свете огня казалось старым и молодым одновременно. — Твой голос… и эта тишина… это лучшее, что я слышал за… кажется, за всю жизнь. — Конечно, любимый…, — я положила голову ему на колени, и слёзы опять непроизвольно потекли из моих глаз. Но тихо. Чтобы он не слышал моих всхлипов. Он почувствовал влагу через ткань его брюк. Его рука, лежавшая на моей голове, замерла, а затем его пальцы осторожно вплелись в мои волосы, медленно, неуклюже гладя их. Он не сказал «не плачь». Просто сидел, позволяя выплакать всё накопленное за месяцы ожидания. Его собственное дыхание стало глубже. Он был дома. Я была рядом. Наш сын спал в соседней комнате. И этого было достаточно. Ханджи тихонько вышла к нам из соседней комнаты. Произнесла как можно тише, но с нескрываемой радостью: — Рада, что ты вернулся. Добро пожаловать домой. На этом моя миссия завершена. Леви медленно открыл глаз и кивнул ей, коротко и с необычной для него теплотой. — Спасибо, Ханджи, — он произнёс это тихо. — Ты… была незаменима. Как всегда. Ханджи улыбнулась, её глаза за очками блеснули, и она выскользнула в свою комнату, оставив нас одних. Леви снова закрыл глаз, его рука всё ещё лежала на моей голове. Через некоторое время он заговорил, не открывая глаз: — Теперь… ложись спать. Ты устала. Я… посижу здесь ещё. Надо привыкнуть к тишине. Но его голос уже звучал сонно. Усталость и облегчение наконец настигали его. — Я не пойду, не проси. Хочу остаться с тобой, хоть до утра…, — я подняла на него взгляд и коснулась рукой лица. — Вдруг тебе что-то понадобится. Кроме того, тебе нужно поесть. И поспать тоже. Леви фыркнул, но звук был уставшим. Он взял мою руку, прижал ладонь к своей щеке — шершавой, изрезанной шрамами, но живой. — Есть… не хочу. Спать… потом. А вот если ты… ляжешь рядом. На диван. Я… прилягу тоже. Но только если ты… будешь рядом. Чтобы я мог… слышать дыхание. И знать, что это не сон. Он произнёс это не как приказ, а как просьбу человека, который слишком долго видел только кошмары. Меня не нужно было просить дважды. Я тут же встала и протянула ему руку, чтобы помочь подняться. — Пойдём приляжем. Леви взял мою руку, но поднялся в основном сам, опираясь на костыль и моё плечо. Мы медленно добрались до старого дивана у камина. Он осторожно опустился, с трудом устроив свою повреждённую ногу, и потянул меня за собой. Он прошептал уже на грани сна: — Всё кончено… теперь… только это… И он погрузился в первый по-настоящему глубокий, без кошмаров сон за долгие месяцы. Так мы уснули. Вместе. Я не могла поверить, что это, наконец, произошло.

***

Утром на рассвете я тихонько встала и, укрыв его, поставила кипятиться воду. Он проснулся от привычного напряжения — рука инстинктивно потянулась к месту, где обычно лежали клинки. Но вместо холодной стали он нащупал мягкое одеяло и пустое пространство рядом. Его единственный глаз мгновенно открылся, пока не нашёл мою фигуру у печи. Постепенно напряжение начало спадать с его плеч. Он медленно сел и потянулся за костылём. Я тут же повернулась и сделала шаг к нему. — Не надо суетиться. Я сам. Леви поднялся и подошёл к окну, глядя на покрытый снегом огород. Его спина была прямой, но теперь это была не стойка солдата, а осанка человека, осматривающего свою новую территорию. Нашу территорию. — Чай… какой? — спросил он, не оборачиваясь. — Чёрный с бергамотом. Тебе понравится, — с улыбкой ответила я, подойдя к нему сзади и аккуратно обняв со спины. Леви не отстранился. Наоборот, его свободная рука накрыла мои руки на его груди. Он глубоко вздохнул. — Бергамот, — он повторил за мной, как будто запоминая. — Хорошо. Он повернулся в моих объятиях, его единственный глаз внимательно изучал моё лицо при утреннем свете. — Эрвин… он обычно просыпается рано? — он спросил это с той же серьёзностью, с какой когда-то спрашивал о расположении титанов. — Да, в этом он весь в тебя, — улыбаясь, ответила я. — Совсем скоро должен проснуться. Я смотрела на него, изучая под дневным светом. Леви кивнул, его взгляд стал сосредоточенным. Он отступил на шаг и взглянул в сторону двери. — Тогда… мне нужно подготовиться. Умыться. Привести себя в… более презентабельный вид. Чтобы не пугать. Он бросил взгляд на свою изуродованную руку и перевязанную ногу, и на его лице промелькнула тень беспокойства. Он, Леви Аккерман, который не боялся смотреть в пасть титану, теперь волновался о впечатлении, которое произведёт на ребёнка. — Где… ванная? Я видела его беспокойство, но решила не подавать вида. Просто указала на нужную комнату: — Здесь. Я принесу тебе чистое полотенце. Он кивнул и заковылял в указанном направлении. Когда он вернулся, его лицо и руки были вымыты, а волосы приглажены мокрой ладонью. Из соседней комнаты послышался тихий лепет. Леви вздрогнул, его плечи напряглись. Он повернул голову к двери. — Он… проснулся. — Не переживай, всё будет хорошо, — попыталась я ободрить его, — Он полюбит тебя. Ты — его отец. И всё это не делает тебя хуже. Леви фыркнул, но его внимание было полностью поглощено дверью, которая сейчас приоткрылась. На пороге появилась Ханджи с Эрвином на руках. Мальчик, увидев незнакомца, притих. Леви замер, перестав дышать. Ханджи осторожно поставила Эрвина на пол. Мальчик, держась за её ногу, продолжил изучать Леви. Затем он отпустил Ханджи и неуверенно, шатаясь, сделал шаг не ко мне, а прямо к отцу. Маленькие ручки протянулись вперёд. Леви не двинулся с места. Он просто смотрел, как его сын приближается, и в его единственном глазе было столько немого ужаса и надежды. Он медленно опустился на одно колено, опираясь на костыль. Его изуродованная рука неловко повисла в воздухе, а здоровая медленно поднялась. Он не потянулся, чтобы взять сына. Просто подставил ладонь, как предложение. Эрвин посмотрел на большую, шершавую ладонь, лишённую двух пальцев, затем снова поднял глаза на лицо отца. Он протянул свою крошечную ручку и положил её прямо в центр ладони Леви. Леви вздрогнул. В его взгляде промелькнуло признание и катарсис. — Вот и… встретились, — прошептал он. В этот момент, глядя на своего сына, Леви Аккерман наконец понял, за что он сражался. Не за абстрактное человечество. Не за стены. А за право опуститься на колено на скрипучий пол деревянного дома и почувствовать тепло маленькой руки. Это было началом нашей новой, драгоценной жизни. На лице Эрвина родилась улыбка, обнажив два верхних зуба. Послышался детский смех. — Ты ему понравился, — констатировала Ханджи, которая стояла уже с собранными вещами. Леви не улыбнулся в ответ, но что-то в нём смягчилось. Его большой палец осторожно провёл по тыльной стороне маленькой ручки. — Хорошо. Он медленно поднял взгляд на меня. В его взгляде читалась вся глубина его чувств. Затем он вернул внимание к Эрвину, который теперь пытался залезть по его костылю. — Эй. Это опора. Не игрушка. Но он не отодвинул костыль. Наоборот, позволил маленьким ручкам исследовать его. Ханджи грустно улыбнулась, её глаза за очками блеснули. Она знала, что теперь она здесь лишняя. Семья воссоединилась, и её роль защитника подошла к концу. Она перевела взгляд на меня и крепко обняла на прощание. — Мне нужно идти, — сказала она. — Теперь вас есть кому защищать. Берегите друг друга. Удачи, капитан. Она в последний раз взглянула на маленького Эрвина, поцеловав его в макушку и неспешно покинула дом. Дверь тихо закрылась, отсекая холод раннего утра. — Спасибо за всё! — крикнули мы ей вслед на прощание. Когда ее фигура в окне растворилась в тени деревьев, я тяжело вздохнув, вернулась к нашей бытовой рутине. — Ну всё, пора завтракать, малыш, — сказала я, забирая Эрвина на руки, — Папе нужно отдохнуть. Присаживайся, Леви. Сейчас я что-нибудь приготовлю. Он медленно опустился на стул. Его глаза следили за мной, затем переключились на Эрвина, который с серьёзным видом размазывал кашу по столу. — Беспорядок. Но… живой. Он взял свою чашку, сделал глоток, и его бровь слегка поднялась — высшая похвала. — Чай… хороший, — он посмотрел на меня. — А что… он ест? Кроме… этого? Не отрываясь от плиты, я вытерла руки о фартук. — Разное. Кашу, супы, овощи… Ничего такого, что могло бы тебя удивить. Я же говорила, что чай понравится. У тебя ещё десятки сортов… Он кивнул, его взгляд задержался на мне. — Десятки… — он произнёс это с лёгким недоумением. — Нужно будет… систематизировать. По крепости. И по назначению. Он бросил взгляд на Эрвина, который пытался засунуть ложку в нос. Его бровь дёрнулась. — И объяснить ему… правила гигиены. Когда будет достаточно взрослым, чтобы понять. Но в его голосе не было раздражения. Он уже составлял план нашей новой жизни. Я поставила тарелку с едой перед ним. — Ешь, милый. Тебе нужно набираться сил. И отдыхать как можно больше, — я наклонилась и поцеловала его в висок. — Теперь ты дома. Всё закончилось. Я позабочусь о тебе. Леви не ответил. Просто кивнул и начал есть с той же методичной тщательностью, с какой делал всё в жизни. Его взгляд был прикован не к еде, а ко мне. Когда он закончил, он отодвинул тарелку. — Спасибо. Одно слово, сказанное с таким весом, что оно покрывало всё — и за чай, и за дом, и за сына. — Теперь… моя очередь. Он имел в виду не уход за ребёнком, а всё остальное: защиту и построение нашего будущего из обломков прошлого. Это была его новая миссия. И он приступал к её выполнению с той же непоколебимой решимостью, что и к любой другой.