Глава 22. Возвращение домой

Дни тянулись медленно. Словно жизнь давала нам возможность прочувствовать каждую секунду, пока мы были вместе. Леви осваивался, адаптировался, привыкал. К нашему совместному быту, к нашему режиму. К жизни без смертей. Я меняла ему повязки и обрабатывала раны. Но каждый раз моё сердце болело. Было ужасно видеть, как искалечила его война, но я была благодарна за то, что он вообще вернулся. Живой. Это было важнее всего. Он почти не касался меня, а я не настаивала. Понимала, что ему нужно время. И я терпеливо ждала. Главное, что он был рядом. С нами. Эрвин очень любил с ним читать. Постоянно таскал ему разные книжки. Леви был не против. Это был их способ общения. Налаживания контакта. И ключ к пониманию друг друга. Время шло. Раны медленно заживали, но шрамы — и физические, и душевные — оставались. Леви мало говорил о войне, но ночами его всё ещё мучили кошмары. Он просыпался в холодном поту, рука инстинктивно тянулась к отсутствующим клинкам. Но теперь рядом была я. Мой тихий голос, мои тёплые руки, которые успокаивали его, напоминая, что это просто сон. Леви научился ходить без костыля, хотя и с заметной хромотой. Он взял на себя заботу о доме — не в смысле уборки (это и так было его священной обязанностью), а в смысле починки, укрепления, превращения этого старого дома в неприступную крепость. Он построил забор, починил крышу, разбил аккуратные грядки для чая — теперь уже по своей, военной схеме, с чёткими рядами и идеальным расстоянием между растениями. С Эрвином у них установился свой, молчаливый язык. Леви учил его не словам, а действиям: как правильно держать ложку, как завязывать шнурки на кукле, как быть аккуратным. И Эрвин с серьёзностью, унаследованной от отца, впитывал эти уроки. Однажды вечером, когда Эрвин уже спал, а мы сидели у камина, Леви неожиданно протянул через пространство, разделявшее наши кресла, свою изуродованную руку. В его единственном глазу читался немой вопрос и… предложение. Шаг вперёд. Преодоление последней стены, которую война возвела между нами. Я удивлённо посмотрела на него, и моё сердце замерло. Лёд тронулся. Я, не думая ни секунды, протянула ему руку в ответ, аккуратно обхватив его пальцы. Его большой палец медленно провёл по моим костяшкам. Его взгляд был прикован к нашим сплетённым рукам, как будто он изучал невероятное явление. — Они… всё ещё работают, — он имел в виду свои нервы, свою способность чувствовать. — Не так хорошо, как раньше. Но… достаточно. Он поднял взгляд на меня. — Достаточно, чтобы… помнить. Каково это. Он замолчал, его палец продолжал медленно водить по моей коже. — Мне нужно… время. Чтобы… снова стать человеком. Не солдатом, — он произнёс это с трудом, как будто признавался в слабости. — Но я… постараюсь. Это было не просто предложение близости. Это было предложение начать всё заново. Построить наши отношения из пепла войны и разлуки. Не как капитан и лейтенант, а просто как мужчина и женщина, которые любили друг друга и имели общее будущее в лице спящего в соседней комнате ребёнка. Я замерла, подбирая слова. — Только если ты сам хочешь… — прошептала я с улыбкой. Леви фыркнул, но в звуке не было раздражения, только усталое принятие моего упрямства. Он потянул мою руку к себе, заставив встать и подойти ближе, пока я не оказалась прямо перед его креслом. — Не хочу. Нуждаюсь, — он поднял взгляд. — В тебе. Всё ещё… да. Он осторожно притянул меня к себе, пока я не оказалась у него на коленях. Его руки обняли меня, а лицо уткнулось в шею. Он не целовал. Просто держал, дышал моим запахом, и его тело постепенно расслаблялось, теряя привычное напряжение. — Давай попробуем, — тихо прошептал он. — Медленно. Сначала… вот так. А всё остальное… когда будем готовы. И ты, и я. — Я дам тебе столько времени, сколько необходимо. Не думай об этом. Рано или поздно мы вернёмся к «нам», — прошептала я, наслаждаясь этим моментом. — Я люблю тебя, Леви Аккерман. И спасибо, что ты вернулся. Он просидел так, держа меня, пока огонь в камине не начал угасать, а холод ночи не стал пробираться в комнату. Потом он медленно отпустил меня, помог встать и сам поднялся. Его движения были скованными, но уверенными. — Пора спать, — он произнёс это деловым тоном, но его рука легла мне на поясницу, направляя к спальне. — Эрвин может проснуться. Лучше быть рядом. С этого вечера наша жизнь обрела новый ритм. Медленный, осторожный, но неотвратимый. Мы не забыли прошлое. Мы просто построили поверх него новое настоящее. И будущее, которое когда-то казалось невозможной мечтой, теперь было просто завтрашним днём — с чаем, с огородом, с ребёнком, с тишиной и с этой новой, хрупкой, но бесконечно ценной близостью между нами. И Леви охранял это будущее с той же яростью, с какой когда-то охранял стены. Потому что это было теперь его самое важное владение. Его дом. Его семья. Его мир. И он никому не позволил бы его разрушить. Никогда.

***

Когда снег растаял и обнажилась спящая земля, я смогла вернуться к огороду. Наконец-то посадила мяту, о которой так давно мечтала, и несколько трав. Также в планах были ещё цветы. Эрвин мог играть на улице, что меня радовало. А Леви… Леви вспоминал, каково это — жить. Однажды, когда я копошилась в земле в своём огороде, он тихонько подошёл сзади. Так тихо, что я не сразу его заметила. Он стоял позади, наблюдая, как я работала: руки в земле, солнце играет на волосах. В его единственном глазу не было привычной оценки или критики, только спокойное, почти отстранённое наблюдение. Затем он опустился на корточки рядом со мной. Его движения были всё ещё немного скованными, но более плавными, чем раньше. Он взял горсть земли, растёр её между пальцами, изучая текстуру. — Почва… неплохая. Но нужен дренаж. Здесь, на этом участке, будет застаиваться вода, — он указал на место рядом с посадками. — Нужно сделать канавку. Неглубокую. Он говорил не как садовод, а как стратег, оценивающий местность для будущей битвы. Но в его голосе не было команды, только предложение. Затем он посмотрел на мои руки, испачканные землёй, и уголок его рта дрогнул. — Нужны перчатки. Иначе под ногтями будет грязь, которую отмыть сложнее, чем кровь титана. Говорю по опыту. Он встал и направился к сараю, чтобы принести инструменты для своего «улучшения дренажа». Это был его способ участия. Его способ заботы. Не через слова, а через действия. Я улыбнулась и покачала головой ему вслед. — Узнаю своего Леви, — прошептала я сама себе. Я расцветала, когда видела, что он возвращается к жизни. Мне хотелось думать, что у нас всё налаживается. Хотелось поскорее стать одним целым. Почему-то я вспомнила наш разговор про брак. Он закончил с канавкой, поставил лопату идеально ровно у стены сарая и вернулся ко мне, вытирая руки о тряпку. Его взгляд скользнул по моему задумчивому лицу, затем по моим рукам. Он молча опустился рядом на колени, взял один из саженцев мяты и начал аккуратно помещать его в подготовленную лунку. Его движения были точными и эффективными. — О чём думаешь? — спросил он прямо, как всегда, когда замечал мою задумчивость. Он закончил с одним саженцем, взял следующий, но теперь его единственный глаз был прикован ко мне в ожидании ответа. Я, не отрывая взгляда от земли, сказала почти иронично: — Думаю, ты был бы отличным мужем. Леви замер, саженец мяты застыл на полпути к земле. Он не стал смотреть на меня, а уставился на ямку перед собой, как будто она внезапно стала самой интересной вещью в мире. Его брови слегка сдвинулись. — Я уже им являюсь. По факту, — он произнёс это как констатацию, без гордости или смущения. — Бумага… это формальность. Он всё же посадил саженец, аккуратно утрамбовал землю вокруг, а затем поднял на меня взгляд. Его единственный глаз был серьёзным. — Но если ты настаиваешь на формальности… — он вытер руки о тряпку и встал, протянув мне руку, чтобы помочь подняться. — Я могу её обеспечить. Хочешь бумагу? Получишь бумагу. Просто скажи слово. Я отряхнула руки и с сияющей улыбкой на лице обняла его. — Мне не нужны бумаги. Мне нужен ты. Ну и, может быть, кольцо. Можешь сделать его сам, если хочешь. Бриллиантов мне тоже не надо. Он обнял меня в ответ. Его рука легла мне на спину — крепко, но осторожно. — Кольцо, — он повторил это, как будто анализируя техническое задание. — Бриллианты — бесполезные безделушки. Только царапаются и собирают грязь. Он отстранился, его взгляд стал расчётливым. — Но… металл. Прочный. Функциональный. С простой гравировкой, — он кивнул, как будто уже составил план в голове. — Я найду что-нибудь подходящее. И сделаю. Сам. — Договорились. А теперь обедать. И забери Эрвина с лужайки, — сказала я, поцеловав его в висок. Он кивнул, коротко и деловито, но его рука задержалась на моей талии на мгновение дольше, чем было необходимо. Затем он повернулся и направился к лужайке, где Эрвин с важным видом пытался поймать бабочку. Леви остановился в нескольких шагах, наблюдая за сыном, а затем произнёс ровным, командным тоном: — Эрвин, обед. Стройся. Маленький мальчик на мгновение замер, затем повернулся и серьёзно посмотрел на отца. Он оставил бабочку и решительно зашагал к Леви, протянув руку. Леви не наклонился, чтобы взять его. Просто подождал, пока Эрвин подойдёт достаточно близко, а затем повернулся и пошёл к дому, зная, что сын последует за ним, как маленькая, серьёзная тень.

***

Спустя несколько дней вечером, когда Эрвин спал, мы привычно расположились у камина. Леви сидел, откинувшись назад, а я лежала на боку, положив голову на его ноги. Он нежно поглаживал мои волосы, но в какой-то момент, наклонившись к моему уху, прошептал: — Почти готово. Он не стал уточнять, что именно «готово». В этом не было нужды. Он выждал паузу, а затем медленно, почти церемониально опустил руку в карман своих брюк. Когда он разжал кулак, на его ладони лежало кольцо. Оно не блестело и не сверкало. Это был простой, тёмный, почти матовый ободок из полированной стали. Металл был прочным, гладким на ощупь. На внешней стороне тончайшей линией была выгравирована веточка мяты. Работа была безупречной в своей точности. Леви не протянул его сразу. Он просто держал его на ладони, глядя на меня своим проницательным взглядом. Он не спрашивал «нравится ли?». Он ждал моей реакции. — Функционально. Не будет мешать. Не за что зацепиться. Гравировка… — он немного запнулся. — Первое, что пришло в голову. Я замерла в ожидании, перестав даже дышать. Посмотрела на кольцо, затем на Леви. — Ты сказал «почти готово». То есть носить ещё нельзя? Уголок его рта дёрнулся в едва уловимой усмешке. — Можно. Металл обработан. Заусенцев нет, — он слегка покрутил кольцо на ладони. — Но я хотел дать тебе выбор. Перед фиксацией. Мята — это метка. Наша. Но если хочешь другое — скажи. Цифры. Буквы. Имена. Я с замиранием сердца взяла кольцо и надела на свой безымянный палец правой руки. — Нет, мне всё нравится! И гравировка тоже. Мята — наш знак. Всегда им был. Его напряжённые плечи опустились почти незаметно. Он наблюдал, как кольцо занимает своё место на моём пальце. — Тебе идёт. Леви поднял свою повреждённую руку и осторожно, кончиками уцелевших пальцев, повернул кольцо на моём пальце. Его прикосновение было на удивление нежным. — Завтра начну делать своё. В комнате снова воцарилась тишина. — Спасибо, любимый… — я вновь легла на его колени, взяла его ладонь и нежно поцеловала пальцы. Он слегка вздрогнул, но почти мгновенно напряжение ушло. — Ни за что не благодари. Это необходимость. Его свободная рука снова поднялась, и на этот раз он провёл тыльной стороной ладони по моей щеке. — Чай остывает, — он кивнул в сторону чашек, но не сделал ни малейшего движения, чтобы их взять. Я ничего не ответила. Лишь аккуратно поднялась и посмотрела в его глаза, а после перевела взгляд на губы. Затем застыла в нерешительности. Мне не хотелось торопить его, но видеть его каждый день и не иметь возможности хотя бы поцеловать было для меня невыносимо. Леви замер. Он прочёл в моих глазах всё. — Хватит ждать. Ты ждала достаточно долго. И он сам положил конец этому ожиданию. Он потянул меня к себе — коротко, резко. Его губы нашли мои с абсолютной точностью. Это был не просто поцелуй. Это было утверждение. В нём не было ни капли изящества, только сырая правда его потребности. Он отстранился так же резко, как и начал, но его рука осталась на моей щеке. — Нет… — молила я, удерживая его руки. — Пожалуйста… не отстраняйся от меня… не надо… Я так скучаю по тебе… по твоим губам на моём теле… по твоим рукам… по всему, что было у нас… Мои слова прорвали его последний внутренний шлюз. Его следующий поцелуй уже был наступлением. Требовательным и нетерпеливым. Леви оторвался, дыхание было тяжёлым. Его повреждённые пальцы впились в ткань моей одежды на бедре. — Руки... не те, что были, — выговорил он сквозь зубы. — Уж извини. — Всё хорошо. Не переживай, — прошептала я ему в губы, снимая с него рубашку. Он позволил мне это сделать. Шрамы были видны в свете огня — карта всех его битв. Когда его торс обнажился, он поднял свои руки и развернул их перед собой. — Видишь? Несимметрично. Неуклюже. Он сжал кулаки. Неповреждённая рука сомкнулась железно. На другой три пальца подчинились, два отсутствующих оставили призрачное пространство. — Не нужно об этом думать, — сказала я полушёпотом. — Тебе нужно помнить лишь одно: я люблю тебя. Всё так же сильно, как и раньше. И я нуждаюсь в твоей ласке и близости. Мои слова пронзили его броню. Его неповреждённая рука вцепилась в мои волосы, притягивая мои губы к своим. Его покалеченная рука нашла мой бок. — Хорошо… — он прервался на поцелуй. — Ты хочешь… — он слегка прикусил мою кожу. — Получишь… Всё, что осталось. Всё, что… функционирует. Я тихонько застонала. Тело говорило всё за меня: я двинулась ему навстречу, внизу живота образовался сладкий спазм. Я начала торопливо расстёгивать пуговицы на своём платье, словно боясь, что он передумает. Леви поймал мои руки, остановив на полпути. — Тише. Не торопись. Я не… не отступлю. Он сам взялся за пуговицы. Его пальцы работали неуклюже. Когда последняя пуговица поддалась, он раздвинул ткань и замер. Он смотрел на меня с каким-то благоговением. А затем медленно провёл ладонью от моей ключицы вниз к талии. — Вот где… настоящая война была проиграна… И, наконец, он наклонился, прижавшись губами к тому месту, где моё сердце билось под кожей. Я ахнула и откинула голову назад, позволив платью спасть с моих плеч и полностью обнажить грудь. Леви издал сдавленный стон и впился губами в мою кожу сильнее. Его неповреждённая рука прижала меня к себе так плотно, что не оставалось места для воздуха. Он оторвался от моей груди, его дыхание было горячим и влажным на ее коже. Его единственный глаз, тёмный и расширенный, поднялся, чтобы встретиться с моим. — На полу… холодно. И твёрдо. Кровать… лучше. И прежде, чем я успела что-то сказать или сделать, он двинулся. Не вставая, Леви обхватил меня за талию и бёдра и, с тихим, сосредоточенным усилием всех своих сохранившихся мышц, поднял на руки. Не было той лёгкой силы, что была раньше — теперь это была работа, требующая концентрации, его челюсть напряглась, но руки не дрогнули. Он поднялся на ноги, держа меня прижатой к своей груди, и короткими, решительными шагами понёс меня прочь от камина, в сторону спальни, оставив на полу наши чашки, свою рубашку и моё платье — немых свидетелей нашей близости. Он аккуратно, словно я была стеклянной вазой, положил меня на кровать, нависая надо мной сверху. Я смотрела на него в полутьме, но даже в ней я видела, как блестят его глаза. Будто он, наконец, вспомнил то, что давным-давно забыл… — Покажи, как ты любишь меня… — прошептала я, касаясь пальцами его губ. Моё прикосновение к его губам и шёпот стали последней командой. Той, что снимает все блокировки. — Покажу. И он приступил к делу с методичностью мастера, вспоминающего любимое ремесло. Он начал с моих рук, прижимая запястья к матрасу по обе стороны от моей головы, его хватка была несокрушимой. Его губы прошлись по внутренней стороне моего предплечья, оставляя за собой дорожку из поцелуев, укусов и шершавых касаний языком — отмечая каждую прожилку, каждую косточку. Затем Леви спустился ниже, его рот искал и находил каждую знакомую, но полузабытую точку на моём теле: изгиб под грудью, чувствительную кожу на боку, дрожь в моём животе. Он не торопился. Он исследовал. Восстанавливал карту. Его повреждённая рука лежала на моём бедре, тяжёлая и тёплая, неподвижный якорь, пока его губы, язык и целая рука вели свою тихую, безжалостную кампанию. Он поднял голову, его дыхание сбилось. В его взгляде горел знакомый огонь — не ярости, а предельной концентрации. Огромной, сфокусированной воли. — Всё ещё… хочешь видеть? — прохрипел он, его голос был густым от желания. Он спрашивал не о разрешении. Он спрашивал, готова ли я к последствиям. Готова ли принять его целиком — со всей его неуклюжей нежностью, его солдатской прямолинейностью, его голодом, который был таким же глубоким и неизлечимым, как его шрамы. — Хочу… хочу… — молила я, вытянув руки назад и хватаясь за изголовье кровати. Глаза мои были прикрыты в ожидании его прикосновений. Мой ответ, моя поза полной сдачи — это был сигнал. Последняя преграда рухнула. Взгляд его единственного глаза стал остекленевшим, острым, как обсидиан. Он больше не вспоминал. Он действовал. Леви не вошёл в меня сразу. Сначала он использовал то, что у него было в избытке: вес, близость, неумолимую решимость. Его бёдра прижали меня к матрасу, его торс полностью покрыл меня, заслонив тусклый свет из-за двери. Он вдохнул запах моей кожи, волос, возбуждения — глубоко, как будто запасаясь перед долгой операцией. Его повреждённая рука легла мне на шею, не сдавливая, а просто фиксируя, держа голову на месте, чтобы его взгляд мог впиться в моё лицо, читая каждую эмоцию. — Смотри, — его шёпот был грубым и прозвучал прямо в мои губы. И только тогда, убедившись, что я смотрю, что я вижу его — всего, таким, каким он стал — он вошёл в меня. Медленно. Не для нежности, а для контроля. Чтобы ощутить каждый миллиметр, каждое сопротивление, каждую дрожь. Его собственное лицо исказилось — не от боли, а от почти невыносимой интенсивности ощущения, от головокружительного чувства возвращения домой в прямом и переносном смысле этого слова. Его ритм, когда он его установил, не был ни страстным, ни неистовым. Он был неумолимым. Как отлаженный механизм. Как его собственное сердцебиение после многочасового бега — жёсткое, эффективное, предназначенное для того, чтобы покрыть расстояние любой ценой. Каждый толчок был глубоким, точным, направленным. Его неповреждённая рука упиралась в изголовье рядом с моей головой, принимая на себя часть его веса. Повреждённая рука оставалась на моей шее, большой палец поглаживал линию моей челюсти в такт его движениям. Леви не закрывал глаза. Он смотрел. На то, как мои губы приоткрывались, на то, как мои брови сходились от удовольствия, на то, как мои пальцы впивались в простыни. Он собирал данные и использовал их. Менял угол, глубину, скорость — адаптируясь, как всегда, чтобы максимизировать эффект. Чтобы довести меня до края раньше, чем его собственное тело, измученное годами лишений, подведёт его. Его дыхание стало громче, хриплее, но его движения не теряли своей выверенной точности. Он наклонился ниже, его губы коснулись моего уха. — Вот… как. Вот как я… всё ещё могу. Комната наполнилась моими стонами почти сразу, как только он коснулся меня. Я, изголодавшаяся по его телу, по нашей близости, выгибалась навстречу его движениям. Стёрлись все границы. Мы больше не были лейтенантом и капитаном. Мы не были матерью и отцом. Не были солдатами. Мы были мужчиной и женщиной, что любили друг друга сильнее жизни и, наконец, воссоединились во всех смыслах. Несмотря на долгий перерыв, он с точностью делал с моим телом то, что заставляло меня доходить до исступления за считанные минуты. Его дыхание превратилось в резкие, хриплые выдохи в такт каждому толчку. Его рука, что лежала у меня на шее, переместилась, вцепившись в моё плечо не для контроля, а для опоры — будто он держался за единственную скалу в бушующем море собственных чувств. Его лоб прижался к моему виску, кожа к коже, пот смешивался с потом. — Ты… моя… — последовал толчок. — Женщина. — Ещё толчок, глубже. — Моя жена. — Его голос сорвался, превратившись в низкий животный рык прямо у моего уха. — Моя любовь. Его ритм окончательно сломался, превратившись в серию мощных, неистовых, глубоких толчков. Вся его выверенная техника рухнула под грузом нахлынувшего чувства. Он уже не контролировал — он был захвачен. Бурей, которую вызывала я и только я. Чувствуя, как он не может больше сопротивляться, я легко отдалась ему, разрешая своему телу получить долгожданный оргазм, который стал финальной точкой, определяющей, что он полностью вернулся ко мне. Леви, почувствовав, как я сдаюсь, последовал моментально за мной, зарывшись лицом в мою шею. Его тело на мгновение окаменело в крайнем напряжении, а затем обрушилось на меня, дрожащее и полностью опустошённое. Наконец, он вернулся ко мне. Не физически. Душевно. Теперь это был мой Леви. Тот самый, что простился со мной полтора года назад. Тот самый, что спас мне жизнь не один раз. Тот самый, что носил мне мятный чай по вечерам в казарму, обсуждал со мной книги, наблюдал, как я рисую, занимался со мной любовью в своём кабинете прямо на столе и тот самый, что признался мне в любви, когда я была на грани смерти. — Вот теперь ты со мной, — прошептала я обессиленно. — Теперь я тебя чувствую. Мой шёпот проник сквозь туман его измождения, достигнув самой сердцевины. Дрожь пробежала по его спине. Он медленно, с огромным усилием оторвал лицо от моей шеи. Его единственный глаз, затуманенный и невероятно уставший, нашёл мои глаза в полумраке. В нём не было ни стыда, ни триумфа — только глубокая, оголённая уязвимость. — Всегда… был, — он сделал паузу, глотая воздух. — Просто… не мог дотянуться. Словно был внутри клетки. Он медленно, с неповоротливой осторожностью перекатился на бок, утянув меня за собой, чтобы я лежала, прижавшись спиной к его груди. Его неповреждённая рука обвила мою талию, прижимая меня к нему. Леви прижался лицом к моим волосам, а его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже, медленнее. — Я дома… А после он замолчал. Его тело окончательно обмякло, погружаясь в первый по-настоящему глубокий, неохраняемый сон за бессчётное количество месяцев. Сон человека, который наконец сложил с себя дежурство. Хотя бы на одну ночь.