Глава 23. Старые шрамы

Когда кольцо Леви было готово, он молча пришёл ко мне на кухню и положил его на столешницу рядом со мной. Я, отвлекаясь от готовки каши для Эрвина, посмотрела сначала на кольцо, а потом на него. — Примеришь? — с улыбкой спросила я. Он стоял, опираясь бедром о край стола и скрестив руки. Лишь слегка мотнул головой в ответ на мой вопрос, не глядя на меня. — Уже. Он всё же протянул руку и взял кольцо. Оно было точной копией моего — тот же тёмный матовый металл, та же безупречная полировка. Но на внешней стороне, рядом с гравировкой мяты, была вырезана не веточка, а одна-единственная, идеально прямая линия. Чёткая. Решительная. Непреклонная. Как и он сам. Леви повертел его в пальцах, а затем, всё так же не глядя на меня, надел на безымянный палец правой руки. Движение было быстрым и точным. Кольцо село идеально. Я с улыбкой оценивала новый элемент на руке моего мужа, позабыв о каше на плите. Он моментально кивнул в сторону кастрюли, его брови слегка сдвинулись. — Варка переходит в критическую фазу. Помешай. Я покачала головой, выражая небольшое недовольство его привычкой всё держать под контролем. Молча помешала кашу. Затем повернулась к нему и подошла вплотную, обвив руками его шею. — Миссис Аккерман… мне нравится, как это звучит, — игриво сказала я. Леви не отстранился, позволив мне обнять его. Но его единственный глаз сузился в привычной оценивающей манере. Уголки губ слегка приподнялись, изображая слабую улыбку. — Мне тоже. Пока Леви сосредоточенно кормил Эрвина — впрочем, как и всегда, — я смотрела на них с улыбкой и вспоминала нашу прошлую жизнь. Казалось, это было миллион лет назад. Разведкорпус. Стены. Титаны. Тренировки до седьмого пота. Не жизнь, а сплошное выживание. А сейчас всё было по-другому. Наступила жизнь. Больше не нужно было бежать, драться, резать загривки титанам. Нужно было заботиться об огороде, укладывать спать Эрвина, пить чай у камина. Любить друг друга и быть счастливыми. — Леви… — наконец нарушила тишину я. — Спасибо. Леви, только что тщательно вытиравший ложкой подбородок Эрвину, замер. Он не повернулся. Его спина, прямая даже за кухонным столом, слегка напряглась. Он положил ложку в тарелку с характерным тихим звуком. — Не надо. Это была моя обязанность. Спасти вас. Выжить самому, чтобы вернуться сюда. Леви поднялся, взял пустую тарелку и отнёс к раковине. Его движения были чёткими, но не резкими. Он начал мыть посуду, стоя спиной ко мне. Я спустила Эрвина на пол, и он с большим интересом побежал к деревянной пирамидке, которую сделал для него отец. После я подошла к Леви и обняла его со спины. — Знаю. Но я не могу не благодарить тебя… Он наконец повернулся, облокотившись о край раковины. Его единственный глаз был прикован ко мне — тёмный и неумолимо честный. — За любовь не благодарят, миссис Аккерман. Он нежно поцеловал меня в висок и прижал ближе к себе. — Сегодня вечером можем поговорить о чём захочешь. Можем вспомнить нашу жизнь в Тросте. Это наши воспоминания. Наша жизнь до войны. Её нельзя забывать.

***

Когда я уложила Эрвина спать, Леви уже ждал меня у камина в большой комнате. Как обычно, на полу, на тёплом ковре, который я сплела сама. Рядом стояли две дымящиеся чашки. Он сидел ко мне спиной, наблюдая за танцующими языками пламени. Я тихонько подошла сзади и, присев на колени, обняла его, прижавшись по родному. Леви не вздрогнул. Моё приближение он, должно быть, слышал и чувствовал. Он лишь слегка наклонил голову, позволив моей щеке коснуться своей. Его рука с кольцом накрыла мои руки, сложенные на его груди. Затем он медленно, почти неохотно освободился из моих объятий и повернулся ко мне, но не встал. — Начинай, — он взял свою чашку и сделал глоток, его взгляд был прикован ко мне. — С самого начала. Или с самого дерьмового момента. На выбор. — Это может подождать… — хитро прошептала я и потянулась к его лицу. — Я знаю занятие поинтересней. Я произнесла это у самого его уха, нарочно задев губами мочку. Он поставил чашку на пол с таким звоном, что это прозвучало как выстрел в тишине. — Тактика прямого саботажа, значит. Однако Леви не отодвинулся. Напротив, его целая сильная рука с быстротой молнии обвила мою талию, притягивая к себе так близко, что между нами не осталось и сантиметра. Другой рукой он взял меня за подбородок, фиксируя лицо и заставляя смотреть прямо в его холодный оценивающий взгляд. — Сначала — разговор. Потом — поощрительная активность. В его глазах, несмотря на всю ледяную строгость, вспыхнула знакомая хищная искра. Он понял мою игру и принял вызов, но на своих условиях. Он слегка отпустил мой подбородок, но рука на талии осталась твёрдой. — Ну? Казарма. Первый день. С чего начнёшь? Я демонстративно надула губы и скрестила руки на груди. — Почему тебя постоянно надо соблазнять, Аккерман? — сказала я недовольно. Леви слегка ухмыльнулся, притягивая меня к себе и оставляя лёгкий поцелуй на ключице. — Тебе — не надо. Мне хватило бы и секунды, чтобы сорваться. Но я обозначил условия. Он слегка приподнял мой подбородок своей повреждённой рукой, заставляя снова смотреть на него. — Напомни, почему я вдруг решила окрестить тебя своим мужем? — я фыркнула и закатила глаза. — Ты знаешь, что ты невыносим? На этот раз его усмешка стала чуть шире — она была холодной и почти одобрительной. — Ты окрестила меня своим мужем, потому что я — единственный, кто выжил, чтобы быть рядом с тобой. И кто достаточно упрям, чтобы не сдаваться, даже когда ты становишься невыносимой. Он откинулся назад, снова взяв свою чашку, но не отводя от меня взгляда. — Ладно. Переговоры. Десять минут. Три темы на выбор: первое задание в разведке, худший паёк в экспедиции или… — он сделал почти незаметную паузу. — …как ты узнала, что мятный чай — мой любимый. Это была уступка. Маленькая, замаскированная под тактический выбор. — Вообще-то это мой любимый чай. Но ты его полюбил из-за меня… Когда постоянно носил его вечерами в мою казарму, — сказала я, откидываясь назад и опираясь на руки. — Правда, это было ещё до того, как я тебя бросила. Воздух в комнате словно застыл. Треск поленьев внезапно стал громким. Пальцы Леви, лежащие на кружке, замерли. Голос стал плоским и безжизненным, как лезвие ножа. — Не надо. Он медленно поднялся на ноги. Его движения были неестественно плавными, контролируемыми до последней мышцы. Он не смотрел на меня — он смотрел в огонь, но, казалось, не видел его. — Проверю периметр. И заодно уберу сарай. Металлическая стружка осталась. И он ушёл. Его шаги по деревянному полу были лёгкими, бесшумными, как у кошки. И такими же одинокими. Он не взял с собой ни чая, ни плаща. Он ушёл в ночь, в тишину — в единственное место, где хаос внутри него мог сосуществовать с внешним порядком. В свою работу. Чтобы снова всё расставить по полкам. Чтобы снова всё контролировать. Чтобы заглушить боль от той самой брошенности, о которой я так легкомысленно напомнила. Я в растерянности осталась сидеть на полу, глядя, как он выходит за дверь. В горле встал ком. Накрыв ладонью лоб, я опустила голову и сказала в пустоту: — Чёрт. Вот же дура… Я не хотела это ворошить. И тем более не могла подумать, что эта рана до сих пор не зажила. Я знала, что ждать его бессмысленно — он придёт только тогда, когда я усну. Я встала и пошла в нашу комнату, оставив у камина две чашки недопитого чая. Ночь выдалась холодной и не по-весеннему звёздной. Леви вернулся глубоко за полночь. В сарае было выметено до блеска, инструменты разложены с геометрической точностью, а все следы работы над кольцами устранены. Он вошёл в дом так же бесшумно, как и вышел. Весь следующий день я практически молчала. Готовила, играла с Эрвином, работала в огороде. Выяснять у Леви что-то касаемо вчерашнего вечера мне не хотелось. Я злилась на себя за то, что позволила сказать лишнее, и злилась на него за то, что он ушёл, даже не поговорив. Поэтому я просто молчала, не давая этой злости выйти наружу. Леви весь день тоже молчал. Но его молчание было другим — густым, плотным, как туман над болотом. Он работал с удвоенной, почти механической интенсивностью: за полдня перебрал весь инструмент в сарае, перекопал уже вскопанную грядку под будущий картофель, проверил и подтянул каждую петлю на калитке. Только поздно вечером, когда я укладывала Эрвина, он появился в дверях детской. Он не заходил внутрь, стоял в тени коридора и наблюдал, как я читаю сказку. Его лицо в полумраке было нечитаемым. Когда я закончила и потушила свет, его низкий голос прозвучал из темноты: — Чай в гостиной. Если хочешь. После чего он исчез в соседней комнате, ожидая моего решения. Я не пришла. Упрямство не позволяло. И, честно сказать, я всё ещё злилась на него. Я просто накинула на себя тёплый платок и вышла во двор. Села на скамейку и смотрела в пустоту, перебирая в голове разные мысли. Вспоминались картинки прошлого. Как он заботливо набирал мне ванну. Как высушивал мои волосы полотенцем. Как варил бульон, когда я сломала рёбра. Вспомнила, как он сам хотел меня бросить после этого. Сердце застучало с удвоенной силой. Я же не стала ему это припоминать… Почему тогда он так близко к сердцу принял мои слова? Я не понимала. Злости стало как будто ещё больше. Когда луна скрылась за облаком, погрузив двор в глубокую тень, он появился из темноты беззвучно, как призрак. Он остановился в паре метров от скамейки, не садясь рядом. — Я хотел тебя бросить… чтобы ты выжила. Потому что рядом со мной выживали редко. Он шагнул ближе. Теперь его лицо было видно в слабом свете звёзд — измождённое, резкое, с тенью боли в единственном глазу. — А ты бросила меня, потому что я был грязной крысой из Подземелья. Потому что я — сын проститутки, залетевшей случайным образом от очередного клиента. Ты стыдилась меня. Он повернулся, чтобы уйти, но я заговорила, и он замер. — Я бросила тебя, идиот, потому что не хотела привязываться. И чтобы ты не привязался ко мне. Чтобы ты не терял свой фокус внимания. Но было поздно. Мы уже… были связаны, — сказала я сухо. — Твоё происхождение меня никогда не волновало, как и то, что ты родом из Подземного города. Леви резко обернулся. Лунный свет скользнул по его профилю, выхватив сжатые челюсти и широко открытый глаз. — Что? Он шагнул ко мне. Его движения потеряли призрачную плавность и стали резкими. — Ты… идиотка, — вырвалось у него сдавленно, но беззлобно, с каким-то странным, хриплым оттенком ужаса. — Полная, безнадёжная дура. Зачем… зачем ты это сделала? — Я не знаю… — слёзы покатились из моих глаз — тихо, бесшумно падая на землю. — Я хотела тебя оградить от себя же… но не вышло. Ты уже полюбил меня. Как и я. Мы страдали оба, пока, наконец, не сошлись вновь. Только тогда я поняла, какую ошибку совершила. Леви медленно опустился передо мной на колени. Его голос был разбитым, едва слышным: — Моя вина. Я должен был… понять, что это… тактика. Плохая тактика. Но тактика. Для него это было откровением. Я его не предавала — я просто совершила ошибку. Это он мог понять и переварить. Это помещало мой поступок в ту же категорию, что и его собственные провалы — в категорию неверных решений на поле боя, которые потом приходится исправлять кровью и потом. — Точно, — кратко ответила я, вытирая слёзы и вставая со скамьи. — Хочу домой. Холодно. Он мгновенно поднялся на ноги, протягивая мне руку. — Идём. Он прикоснулся к моему локтю, чтобы задать направление, и повёл к дому. Войдя внутрь, Леви сразу направился к камину. Старый чай исчез, поднос был чист. Он молча подкинул в огонь свежих поленьев — движения были быстрыми и точными — и поставил на плиту маленький чайник. Пока вода грелась, он достал две чистые чашки и банку с сушёной мятой. Когда чай был готов, он поставил чашку передо мной на низкий столик у огня и сел напротив, на пол, скрестив ноги. Я молча взяла чашку и сделала небольшой глоток, несмотря на то что чай был почти кипятком. Смотрела в камин и продолжала злиться, но уже на его глупость. Как он только мог подумать, что этот бред возможен? Леви отпил глоток своего чая и, повернувшись ко мне, поставил чашку на пол. Он придвинулся ближе и взял меня за руки. — Давай договоримся. Во-первых, что бы ни случилось, мы всегда говорим друг другу правду, чтобы избежать непонимания в дальнейшем. И во-вторых, мы больше не поднимаем эту тему. Это наши ошибки прошлого. Это опыт, но мы стараемся о нём не вспоминать. Мы живём дальше и строим наше будущее вместе. Я кратко кивнула, отставляя свою чашку на столик. Наклонившись к нему, я поцеловала его в губы, словно запечатывая наш договор физически. Он ответил мне со всей страстью, не оставляя сомнений в том, что нуждается во мне. Яркий огонь освещал наши обнажённые тела, обдавая теплом и рисуя теневые силуэты на стенах. Рассвет мы встречали спящими в объятиях друг друга на диване, прикрывшись тёплым пледом.