Глава 24. Проснувшийся инстинкт

Леви проснулся с первыми лучами солнца, что пробивались сквозь занавески. Его тело, привыкшее к солдатскому режиму, всегда включалось рано. Он лежал неподвижно, слушая моё ровное дыхание, чувствуя тепло моей кожи под своей ладонью на талии. Он осторожно, чтобы не разбудить меня, приподнялся на локте и долго смотрел на моё спящее лицо. Его палец, шершавый от работы и старых шрамов, едва коснулся пряди волос, упавшей мне на щёку. — Дура… ждала полтора года. Из-за такого… как я. Но в его голосе не было прежней горечи. Слышалась усталая, спокойная констатация факта, за которой стояло что-то вроде недоумения перед этим чудом. Он откинул одеяло и беззвучно встал с дивана, натянув брошенные на пол брюки. Поднял моё платье, аккуратно сложил и положил на спинку кресла. На кухне он вскипятил воду. Движения были привычными, автоматическими. Но когда он насыпал заварку в чайник, его рука на мгновение замерла. Он добавил щепотку мяты — чуть больше обычного. Просто потому что. Затем Леви вернулся в гостиную с двумя дымящимися кружками и поставил их на низкий столик. Сел на пол у дивана, спиной к нему, и просто ждал, глядя на тлеющие угли в камине. Его спина была прямой, но не напряжённой. Просто он снова был на своём посту. Тихом, мирном, единственно важном сейчас. Когда я, наконец, проснулась, то удивилась, что он сидит возле меня как часовой. Леви, услышав мои движения, повернулся и с еле заметной улыбкой сказал: — Доброе утро. Чай готов. Не обожгись, он горячий. Я сонно протёрла глаза и зевнула. Затем привстала, прикрываясь одеялом. — Эрвин ещё спит? Как давно ты встал? — Спит. Я встал… когда начало светать, — он слегка пожал плечами, как бы признавая старую привычку. — Развёл огонь в камине. Приготовил чай. Ждал, пока ты проснёшься. Его взгляд задержался на моём лице, на сонной примятости щеки, и в глазах промелькнула старая, почти забытая нежность. — Ты… выспалась? Или я мешал? Я придвинулась ближе к нему и уткнулась носом в любимые чёрные волосы. — Я давно так хорошо не спала, — прошептала я и поцеловала его в висок. — Спасибо. Он замер на мгновение, почувствовав моё прикосновение и поцелуй. — Погода будет хорошая, — сказал он после паузы, глядя в окно на розовеющее небо. — Земля прогреется. Можно будет высадить те ростки в грунт. Он протянул мне кружку. Чай в ней уже был идеальной температуры. — Эрвина можно взять с собой. Пусть ковыряется в земле рядом. Приучается. — Можно, — согласилась я, взяв чашку. Затем, наклонив голову, слегка прошлась рукой по его волосам. — Тебе нужно подстричься. Помощь моя нужна? Он фыркнул, коротко и почти неслышно. — Сам справлюсь. Бритвой. Быстрее и ровнее. Он сделал глоток чая, и его взгляд снова скользнул по моему лицу. — Но… если хочешь подержать зеркало, чтобы я с затылка видел… я не против. Это было его предложение. Настоящей необходимости не было — он и в темноте мог побриться с идеальной точностью. Но он давал мне место в этом простом личном ритуале. Давал возможность быть ближе. Он отставил чашку и поднялся, потянувшись так, что суставы тихо хрустнули. Утренний свет падал на шрамы на его торсе, но он не торопился прикрыться. — Сначала завтрак. Потом огород. Потом… если время будет, стрижка. Я встала с дивана, укрывшись пледом и придерживая его у груди. Направилась в сторону спальни, но остановилась и, не оборачиваясь, сказала: — Пусть и дура. Если бы надо было, я бы ждала ещё год. Или два. Или сколько нужно… Я прошла в комнату, давая понять, что слышала его утренние слова. Он застыл на месте, кружка замерла на полпути ко рту. Его спина напряглась — его поймали на редком, беззащитном моменте откровенности. Когда через несколько минут из спальни донёсся голос Эрвина, Леви первым направился к двери, чтобы взять сына на руки и дать мне время одеться. После завтрака мы отправились на улицу. Работа в огороде была для меня чем-то вроде медитации. Леви помогал иногда, но чаще занимался другой работой — её всегда было много. Эрвин сидел недалеко от меня, копошась в земле. Было тепло. — Нужны дрова. В сарае осталось немного. Может, сходишь в лес сейчас? Или уже вечером? — спросила я, не отрываясь от работы. Леви стоял рядом. Его взгляд скользнул по лесу, темнеющему вдали за забором, потом вернулся ко мне и к сыну. — Сейчас. Пока светло. И пока он тебя не отвлекает по серьёзному. Он поставил инструмент у стены сарая и направился к дому за топором и верёвкой. Его шаги были решительными. Возвращаясь, он остановился передо мной, заслонив на миг солнце. — Не уходи за забор. И кричи, если что. Даже если что-то просто покажется. Его голос был ровным, но в нём прозвучал тот самый старый командный тон, который не обсуждался. Он посмотрел на Эрвина, который увлечённо лепил комок грязи. — Слушай мать. И не суй землю в рот. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал к калитке. Его силуэт быстро растворился в тени деревьев.

***

Леви задерживался дольше обычного. Я стала собираться домой, работа в огороде была закончена. Я сняла перчатки и положила их в ящик. Начинало смеркаться. Эрвин уже спал в своей комнате. Я в последний раз оглядела участок, как вдруг услышала треск веток. Резко развернувшись в сторону звука, я замерла. Прислушалась. Это могли быть дикие животные, но обычно за забор они не заходили. Снова треск. Сердце забилось быстрее. Инстинкт самосохранения кричал, что что-то не так. В голове сразу всплыли тренировки и ночные вылазки за стену, где каждый звук имел значение. Я быстрым шагом направилась к дому, думая о спящем сыне. Но тут из-за угла появился человек. — Ну, привет, куколка. Я вздрогнула. Позади меня появились ещё двое. Недолго думая, я рванула к крыльцу, держа в голове только одну мысль — защитить сына. Но меня успел перехватить один из мужчин. Очевидно, это были разбойники. Одной рукой он сжимал мой рот, другой обхватил талию, не давая вырваться. Я сопротивлялась, билась, но двое других уже были у крыльца. Тишину прорезал резкий, хриплый крик из спальни Эрвина — не плач, а звук испуганного пробуждения. И тут из леса раздался свистящий разрез воздуха. Мужчина, державший меня, взвыл и рухнул. Из его плеча торчала рукоять маленького топорика для колки щепы. Из тени деревьев, как призрак, выплыл Леви. В одной руке — небольшой охотничий нож, в другой — тяжёлый колун. Его лицо было пустой, ледяной маской солдата. — Оставайся на месте, — произнёс он низким, ровным голосом без единой дрожи. Он даже не смотрел на меня. Его единственный глаз был прикован к оставшимся двоим. Они замерли, видя, как эта тень движется к ним без малейшей спешки, но с убивающей яростью в глазах. Леви швырнул колун. Тот с глухим стуком вонзился в деревянный столб крыльца в сантиметре от головы одного из нападавших. Это был не промах. Это было сообщение. — У вас три секунды, чтобы убраться с моей земли. Или я начну считать рёбра. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла их. В его позе не было угрозы — была гарантия. Разбойники вдруг поняли, что наткнулись на что-то холодное и смертоносное. Они отступили и бросились бежать, бросив раненого товарища. Леви не побежал за ними. Он повернулся ко мне, за долю секунды оценив, цела ли я, и устремился к дому, к плачущему Эрвину. Проходя мимо раненого на земле, он просто наступил ему на кисть руки, раздавив кости с хрустом. Не замедляя шага. Чтобы тот не смог схватить оружие. Через минуту он вышел из дома с плачущим Эрвином на руках. Мальчик прижимался к его шее. Леви подошёл ко мне и протянул сына. — Всё в порядке. Просто напуган. И только когда я взяла Эрвина, в плечах Леви дрогнула едва заметная дрожь. Он повернулся к раненому, который стонал, прижимая руку. — Теперь о тебе. Ты будешь говорить. Кто. Зачем. Сколько вас ещё. Он наклонился, и его голос упал до ледяного шёпота. — И если соврёшь хоть раз, следующий топорик пойдёт не в плечо. Я быстро направилась с сыном внутрь дома. Мне было плевать, что Леви сделает с тем человеком. Я знала только, что он поступит правильно. Я прижала Эрвина к груди и села у камина, дождавшись, пока он уснёт. Тело всё ещё трясло. На мгновение я винила себя за то, что посмела подумать, будто в этом мире больше нет опасности. Просто теперь она исходила не от титанов, а от людей. Я переложила сына в кроватку и вернулась в гостиную. Когда Леви зашёл в дом, его рубашка была в крови. Не его собственной. Он вошёл бесшумно. Послышался звук воды — он долго мыл руки. Потом переоделся. Остановился в дверях. На нём была чистая тёмная рубашка, застёгнутая на все пуговицы. Волосы были влажными на висках. Но металлический запах крови ещё витал вокруг него. Леви не подошёл сразу. Стоял и смотрел на меня, сгорбившуюся у огня. В его единственном глазу бушевала буря — не гнева, а вины. Он подошёл и опустился передо мной на колени, обнимая дрожащими руками. — Это моя ошибка. Я… задержался. Увлёкся поиском сухостоя. Не должно было так произойти. Больше и не произойдёт. Я уткнулась в его плечо, сдерживая слёзы. — Тот тип жив. Но ему ещё долго будет больно. Я отпустил его, чтобы он передал остальным: сюда соваться не стоит. Он замолчал, слушая моё бешено колотящееся сердце. И в тишине из него вырвались тихие слова: — Прости. Что пришлось… это видеть. Слышать. Чувствовать. Из-за меня. Внутри меня было лишь облегчение. Что он здесь. Что спас нас. Его лицо уткнулось в моё плечо, и он глубоко вдохнул запах моих волос, как будто очищая лёгкие от смрада страха. Весь его контроль растаял. Он дрожал от сокрушительного облегчения. — Никогда… никогда больше. Клянусь. Я укреплю всё. Расставлю ловушки. Буду… всегда начеку. Затем Леви отстранился, положил ладонь мне на щёку. Его единственный глаз дико впился в моё лицо. — Ты в порядке? Говори правду. — Да, в порядке… — прошептала я, уткнувшись в его шею. — Больше испугалась за Эрвина. Его рука на моей щеке дрогнула. Он закрыл глаза, снова притянув меня к себе, а затем медленно поднялся на ноги, увлекая меня за собой. Леви повёл меня в спальню сына, остановившись на пороге. В свете ночника Эрвин спал, прижав к груди зайца. Леви стоял неподвижно, глядя на его ровное дыхание. Он повернулся ко мне, и в его взгляде читалось окончательное решение. — Завтра не будет огорода. Будут работы по укреплению. Ты будешь рядом. Всё время. Пока я не закончу. А затем, прижав к себе так крепко, что перехватило дыхание, он поцеловал меня в висок.