Часть 6

Госпожа, прикрывшись одеялом до шеи, махнула ему, а когда дверь в спальню закрылась, и мы снова остались одни, повернулась ко мне. Вцепилась в подушку коготками. — Ллир, чт-то он сейчас сказал? Зазвенели хрустальные бокалы на прикроватном столике. Я быстро поднялся, убрал их. И, глянув на госпожу, стал поскорее заваривать успокоительное. — Ллир, он что-то сказал про моего отца, я не расслышала. Что он сказал? Зелью требовалось настояться, а мне уже жгло клеймо. Бокалы звенели у окна, прикроватный столик шатался, точно готов был пуститься в пляс. — Отвечай мне, раб, что он сказал?! Кинжал лежал рядом со мной на столе. Я быстро вынул его из ножен, рассёк руку. Госпожа машинально принюхалась, но даже не посмотрела на кровь, когда я сел рядом с ней. — Да здравствует королева, госпожа. Её глаза расширились — так сильно, как будто она хотела, чтобы они вытекли. Столик последний раз дёрнулся и затих. Звякнули, разбиваясь, бокалы. Госпожа закричала. Это было только эхом криков моего народа в Вечном лесу, когда он горел, но у меня волосы встали дыбом. Я поскорее прижал раненую руку к её рту. Госпожа всё ещё стонала, пока пила мою кровь. И выпила на этот раз намного больше, чем обычно, прежде чем провалиться в сон — мне пришлось готовить тоник для себя. Должен кто-то быть с ней рядом в такой момент. Странно, что это вообще меня волновало. Когда она пришла в себя, растрёпанная, растерянная, я напоил её успокоительным. Госпожа тихо плакала, пока я надевал на неё тёмно-синее — цвет траура у людей — платье, пока вплетал сапфировые и опаловые украшения в причёску, пока предлагал ей завтрак. Есть она не хотела. Потом тот же капитан королевской стражи проводил нас в королевские покои. Госпожа упала рядом с кроватью, где, накрытый прозрачной синей тканью, лежал Его Величество. Я встал на колени у входа, поэтому видел, как один за другим выходили из спальни царедворцы: очевидно, новая правительница держала совет. Её вчерашнего подарка, молодого рей-на, в комнате не было. На мгновение мне стало интересно, смог ли он сам сегодня встать? — Ну хватит, для убитой горем дочери ты слишком много рыдаешь, — холодно заметила королева, подходя к госпоже и резко (и наверняка больно) хватая её за руку. — Мне не нужен этот спектакль, устраивай представления для двора, ты же это любишь. Госпожа подняла на неё покрасневшие глаза и всхлипнула: — Вы убили его. От-тец отказался оставлять завещание в в-вашу пользу, и вы его убили! Королева усмехнулась и с силой отвесила госпоже пощёчину. — Твои слова — государственная измена. Скажешь такое где-нибудь ещё, и я, не задумываясь, устрою тебе встречу с палачом. Госпожа промолчала и, когда королева отпустила её, снова упала рядом с кроватью. — Ты выходишь замуж, — продолжала новая правительница империи. — За герцога Ноэти. Я не намерена держать тебя во дворце. Пусть тобой займётся герцог. Он знает, как обращаться с чудовищами. Да, это правда. Я знал герцога — он точно не будет нежным. Скорее наоборот: боль ему нравится. Есть среди людей такие — больные, как считали рей-на. «Умеющие обращаться с чудовищами», — говорят люди. — Ты меня слышала? — Да, Ваше Величество. — Тогда это всё. Иди, — госпожа поднялась — бледная, глаза опухшие, взгляд неживой — и направилась к выходу. Я тоже встал, собираясь открыть ей дверь. — Ах да. Твой рей-на — я по-прежнему его хочу. Госпожа резко обернулась. — Вы не смеете. — Я? Я королева, девочка. Единственная правительница.., — она не договорила — хвост госпожи, неестественно длинный, обвился вокруг её шеи. — Делай со мной всё, что хочешь, шлюха, — прошипела госпожа, давя ей горло и заглядывая в глаза. — Но Ллира трогать не смей. Иначе я лично встречусь тебе вечером — и ты знаешь, что от меня не спасут ни стены, ни маги, ни твои наёмники. Королева надрывно кашляла, стоя на четвереньках, когда мы уходили. Госпожа шла впереди, надменно вскинув голову. Её рога сверкали в тон траурным опалам причёски. Стража возле покоев госпожи сменилась, а, когда мы вошли, кто-то закрыл дверь на ключ. Госпожа не заметила. — Спасибо, — пробормотал я, помогая ей снять украшения. Она только молча покачала головой и, выпив ещё один бокал успокоительного, заснула. Вечером я смог уговорить её поесть и привести себя в порядок. — Ты прав, Ллир, — убитым голосом говорила она, отправляя в рот кусочек мяса с кровью. — Мне нужны силы. У меня долг. Отец... отец хотел бы, чтобы я вышла замуж, — из её глаз снова потекли слёзы — спокойно, без припадка истерики. Не как у человека — как у женщины рей-на. — Не за герцога Ноэти. — Ты его тоже знаешь, — госпожа улыбнулась. — Он мерзавец... Всегда на меня так смотрел... Он спит с королевой, как я слышала. Она правда шлюха. Я не понимаю, что отец в ней нашёл, — госпожа тяжело вздохнула, качая головой. — Я не должна была это говорить. А что её отец мог найти в демонице? Я не знал короля людей, но любому — даже человеку — было бы очевидно, что ему нравились властолюбивые жестокие женщины. Иногда людям не хватает врагов, и они готовы завести змею в спальне, лишь бы иметь возможность сражаться с ней ночь от ночи. Что бы ни говорила Жрица, человеческий род болен. Сколько времени пройдёт, прежде чем он начнёт разлагаться, но всё ещё будет жить? Я раскладывал травы — для тоника, успокоительного и от головной боли — когда госпожа подошла ко мне со спины и обняла. Прижалась, как котёнок – сколько раз я видел, как такие вот меховые комочки прижимаются к человеческим леди, а те их гладят и шепчут то, что шепчут на ухо любовникам... — Ллир, — она дрожала, а шёпот получился томным, жарким. — Я п-приказываю... Я обернулся и осторожно поцеловал её щёки. — Только не говори, что любишь меня, — попросила она, скидывая сорочку. — И что я красивая. И... Я закрыл ей рот губами и, не прерывая поцелуй, поднял и перенёс на кровать. В лунном свете её чешуя сверкала, как драгоценные камни, и на вкус госпожа была — как слёзы, которые всё текли и текли из её глаз, точно ручьи Вечного леса. Как ни старался, я не мог их осушить. Так тяжело и тоскливо мне не было даже с нашими женщинами. — Вам было больно, госпожа? — шепнул я, лаская поцелуями её шею. Отчего-то чешуя совсем не напоминала мне змей, с которыми я привык сравнивать человеческий род. Она сжалась в моих руках, маленькая, хрупкая. И разревелась в голос. Весь следующий день она спала. В комнате крутились горничные — приносили праздничное платье и украшения; рабы — с подарками от герцога. У последних я спросил, где сейчас лорд Ноэти. Во дворце, ответили мне. Готовится к свадьбе. Слуги шептались, что траур по королю ещё не прошёл, а свадьба в день похорон — дурной вкус, плохое предзнаменование. Вечером, когда госпожа проснулась и поела, я снял рубашку и встал перед ней на колени, подставляя спину. — Ллир, ты что? Я сегодня спать хочу... Ты не думай, мне... вчера.., — её голос сломался, и я перебил: — Госпожа, прошу, нарисуйте на спине вот этот знак, — я показал ей рисунок в воздухе. — Заче... — Пожалуйста, госпожа. — Х-хорошо. Покажи ещё раз. Д-да, я поняла. Чем рисовать? — Когтём. Над клеймом, госпожа. Она шумно выдохнула. — Я тебя пораню. — Я знаю, госпожа. Мне это нужно. Прошу вас. Она помедлила ещё немного, потом я почувствовал резкую боль и привычно отмахнулся от неё. — Это какой-то ваш ритуал? — Да, госпожа, — я позволил ей промокнуть кровь влажным полотенцем и надел рубашку. — Спасибо. — Обращайся, — устало отозвалась она. — Если это всё, подай, мне, пожалуйста, снотворное. Когда она заснула, я подождал ещё час, а потом, раздевшись и сменив ошейник на старый — госпожа бросила его к своим украшениям, когда надела на меня лёгкий, серебряный, — выскочил в окно. Стража меня не заметила среди теней — очень удобная ночь была, облачная. Да и людей больше интересовали симпатичные женщины — кто-то из стражников довольно громко описывал прелести своей подруги или жены, я не вслушивался. До крадущегося в тени раба им не было дела. Во дворце всегда кто-то крадётся. И всегда кто-то за этим наблюдает. Несколько раз меня остановили: я лгал, что спешу к господину Ноэти — моему хозяину. У герцога было много рабов рей-на, а для людей мы все на одно лицо. К нему в спальню я пробрался так же. Мне довольно долго пришлось ждать, пока он наиграется с юной рабыней — южанкой, если я правильно разглядел в сумраке. Всё это время я примерно стоял на коленях у двери и, когда девчонка ушла, а герцог грубо, но не зло (южанка доставила ему удовольствие — и не раз) поинтересовался, что мне нужно, попутно пытаясь вспомнить, звал ли он меня (и кто я такой), я пополз к нему по ковру, лепеча какую-то чушь. Он сам поднял меня — за уши — и сам впился мне в губы, не давая договорить. Пьяный – я чувствовал и запах, и вкус. А когда, поглаживая его шею хвостом, опустился на ковёр, герцог навалился на меня всем весом. Он был тяжёлый, тяжелее госпожи. И шея у него была массивная. Если бы я его душил, пришлось бы тяжко. Зато найти нужные точки оказалось совсем просто. Теперь даже опытный врач решит, что у господина Ноэти остановилось сердце. Бывает — у людей с его привычками. Об одном я жалел, когда выползал из-под него — умер он слишком быстро и слишком легко. Но у меня просто не было возможности — клеймо жгло, я боялся не дойти до комнат принцессы. Хорошо, что за эти годы я привык терпеть боль, даже невыносимую. Странно, но единственное, о чём я думал, падая у кровати госпожи: её этот больной мерзавец не тронет. Она не будет плакать. Проснулся я в постели — госпожа сидела рядом, поглаживая одеяло у меня на груди. Тускло светило солнце, поблёскивая на её рогах и чешуе. Птицы в саду молчали — значит, близился закат. — Я сегодня чуть не стала вдовой, — тихо сказала госпожа, не поднимая глаз. — Какая незадача. У герцога остановилось сердце. А советники надавили на королеву, запретив, устраивать очередную свадьбу до конца траура. То есть ещё полгода, — она вздохнула. — Ллир, зачем ты это сделал? — Госпожа, — прошептал я, — рей-на не могут навредить человеку. — Поэтому я вчера рисовала какую-то гадость над твоим клеймом? — равнодушно поинтересовалась она. И тихо добавила: — Всё равно я выйду замуж. Не за этого мерзавца, так за следующего. Ты всех будешь убивать? До следующего ещё полгода, сонно думал я. Что-нибудь придумаю. Что-нибудь произойдёт. Я понимал это так ясно, как будто видел откровение в озере слёз. — Спи, Ллир, — коготок госпожи осторожно погладил мой лоб. — И больше так не делай. Смертей на моей совести достаточно. Будут ещё — это я тоже знал. В тот момент у меня не было сил с ней спорить. Клеймо всё ещё болело — но засыпал я практически счастливый. Впервые за эти годы. …Ветреница смеялась над людьми, отплясывая яростный, дикий танец. Человеческие маги представляют ветер как громадное чудовище с множеством щупалец. Позже, уже в плену я узнал, что подобный монстр якобы ещё живёт и в океане, в самой глубокой и тёмной впадине, которую только может представить человеческое воображение. Нет, в чём-то люди правы: для них ветер должен быть чудовищем. Как и другие стихии, если пытаться заставить их служить. Только людям может прийти в голову мысль приручить огонь. Или воду. Для нас ветер был... на человеческий язык это, наверное, переводится как Ветреница. Не человек и не рей-на — она единственная в мире, и от одиночества не в меру любопытная. А уж как ей нравится путешествовать... Она снилась мне такой же, как в тот день, когда я последний раз к ней обратился. Я видел её лицо, зыбкое, дрожащее — оно было отражением моего, и так же в прозрачных глазах горела ярость. Её волосы вились вокруг, собирая вихрь, подхватывая камни, вырывая с корнями деревья. «Не наша земля», — решил я, и не думая останавливать ветер. «Всё можно». Какая-то часть меня сейчас понимала, что это всего лишь воспоминание, сон. Но я чувствовал всё то же самое: ярость и наслаждение. Они были общими — моими и Ветреницы. Ей тоже нравилась эта яростная пляска. Ветреница вообще любит плясать. — Ллир! Что происходит?! — донёсся до меня знакомый, но совершенно неуместный здесь голос. Я обернулся — и госпожа отшатнулась. В её распахнутых глазах моё отражение хищно оскалилось — и Ветреница прекратила дикую пляску в ответ на моё смятение. Всего лишь мгновение, но этого хватило. Арбалетный болт я снова пропустил. Свист ветра и крик госпожи ещё звучал в моих ушах, когда я проснулся. — Ты умел это делать? Эта магия, — в глазах госпожи на этот раз отражался не я — только неясная тень с треугольными ушами. Как у кошки... — Невероятно, ты был так силён, — прошептала госпожа. Голова раскалывалась, но я привычно отвлёкся от боли — сел рядом с госпожой на подушки. Она поёжилась и чуть отодвинулась. В щель занавесок балдахина за её спиной заглядывала полная луна. — Госпожа, вам приснился страшный сон? — Страшный, — повторила она, не сводя с меня глаз. — Я догадывалась, что ты был сильным, но не думала... Как же ты, должно быть, нас ненавидишь! Я улыбнулся — получилась усмешка, и я поспешил сгладить её словами: — Госпожа, ложитесь, прошу вас. Обещаю, больше страшных снов не будет. Ложитесь. — А что будет? — она легла, но подальше от меня, и накрылась одеялом чуть не с головой. — Ты опять заберёшь меня в свой волшебный лес? Теперь улыбка вышла привычно-спокойная. Так люди, должно быть, надевают маски на Длинную ночь. — Я не могу забрать вас, госпожа, я не волшебник. Вы делаете это сами. Она пробурчала что-то неразборчивое, потом, помолчав, спросила: — Ветер — он был частью тебя. Это то, чему ты меня учишь? Уже месяц, пока в столице шли осенние дожди, я пытался научить её пропускать магию через себя. Не подчинять, как делают это люди, а быть проводником, позволять ей течь свободно… — Да, госпожа. — Я не хочу этого больше. — Госпожа... — Я не хочу как ты, — твёрдо повторила она. — Я понимаю, Ллир, правда понимаю. Мы воевали, ты, — она запнулась, — защищал свой лес. Я действительно понимаю. Но я не воин. Мне это не нужно. — Вы хотите замуж, госпожа, через пять месяцев и три дня? Она закуталась в одеяло с головой, и оттуда, из кокона, до меня донеслось: — Я не хочу никого убивать. Не воин — это уж точно. — И тебе не дам, — добавила она, не вылезая из-под одеяла. Я откинулся на подушки, мечтая, чтобы во мне была хоть капелька силы — если не заставить её передумать, то подчинить себе, позволить выжить эти полгода, а там — будь что будет. — Госпожа, меня убьют, как только вы выйдете замуж. — Я не позволю! — Но вы же знаете, что так будет. Она всё-таки вылезла, растрёпанная, хмурая. — Не будет! Я не позволю! — И как именно вы не позволите? — Я тебя спрячу, — неожиданно спокойно отозвалась она. — Я прикажу отвезти тебя в Пустошь, что рядом с твоим Лесом. Там ты будешь свободен. Я еле сдержал смех. — Госпожа, Вечного леса нет. Там пепелище. — Зато ты будешь свободен, — поджала губы госпожа. — Всё, хватит. Спи. И ради всего святого, думай о чём-нибудь приятном! Я не хочу больше смотреть, как ты призываешь ветер, чтобы тот играл папиными солдатами, как куклами... Это как раз и было приятно, но госпожа, конечно, имела в виду другое. Заснул я только под утро. На этот раз сон был странный: яркий, слишком живой. В нём шептало, накатывая одну волну на другую, море. — Я не выйду замуж, — говорила госпожа, и голос её звучал необычно. Сильнее и не так тонко, как я привык. Ещё она пахла грозовой свежестью — тоже ярко и сильно. Я силился почувствовать привычный запах дыма, но его не было. Я отвернулся от моря: госпожа стояла у обрыва рядом со мной. Изменились не только голос и запах — вся она. Из лица исчезла детская неопределённость, черты стали чётче, взгляд — решительней. Длинные, длиннее, чем сейчас, волосы развевались на ветру, а солнце сверкало на витых рогах — уже совершенно точно не рожках, а рогах, как у настоящего демона. Тяжёлые, наверное, но госпожа держала голову так, будто на ней была корона. — Я не выйду замуж, Ллир. И не надо... Прибереги возражения для другого случая, — она перевела взгляд на море. — Ты думаешь, я добровольно соглашусь, чтобы кто-нибудь из этих угодливых лжецов шпионил за мной? — Госпожа... Она отмахнулась, не взглянув на меня. — Я знаю всё, что ты скажешь. Лорд трёх островов важен для короны. Стикта мой двоюродный брат, и так мы укрепим связи с демонами. Леерд, — она вздохнула. — Честно, Ллир, мне плевать. Я люблю только тебя. Последние её слова отозвались во мне болью — я чувствовал её даже во сне. — Моя госпожа... Она резко обернулась. — Я же сказала, мне плевать! И ты никуда не поедешь. Я хочу видеть тебя рядом, всегда рядом, — она криво улыбнулась. — И знаешь, мне почти всё равно, что ты об этом думаешь. Рей-на, раб — да какая разница? Я, — она запнулась. И со злость выплюнула: — Кем ещё я должна стать, что ещё сделать, чтобы ты меня заметил?! Море за её спиной задрожало, как отражение в воде. Туман поплыл со стороны обрыва, укутывая сон, закрывая его от меня. Я моргнул — и голос госпожи прозвучал словно издалека: — Почему ты не пользуешься магией, Ллир, я же вернула её тебе? Я проснулся на рассвете, уверенный, что сон был вещим. Госпожа, свернувшись в клубок, спала у меня под боком, и солнечный луч, пробившийся сквозь завесу дождя снаружи, трогательно дрожал на её маленьких рожках. Через два дня вдовствующая королева неожиданно пригласила принцессу Лию на обед в саду. Госпожа не выходила из своих покоев уже месяц — и, как говорят люди, «зверела» день ото дня. У неё наверняка болели крылья — пусть невидимые другим, но она-то их чувствовала. По крайней мере, раньше госпожа никогда не просила меня делать ей массаж. Она вообще не желала моих прикосновений — с той ночи перед свадьбой, хотя по-прежнему позволяла спать в её кровати. И, что меня радовало, не принимала снотворное уже вторую неделю — она как будто успокоилась благодаря полугодовой отсрочке. Так бывает у людей: они могут забыть про опасность, даже если она дышит им в спину. Так маленькие калий-на, зайчата по-человечески (если я не ошибаюсь), играют перед ленивой, сонной от сытного обеда змеёй. — Что ей от меня надо? — бурчала госпожа, нервно дёргаясь, пока я одевал её, украшал и причёсывал. — Она же меня терпеть не может. Это было так — и я надеялся, что королева не придумала, как отсрочить траур. Или лишить госпожу магии — она же испугалась в тот раз, перед похоронами. Королева могла приставить к падчерице мага, и это бы всё испортило, и уж конечно бы раскрыло, что юная принцесса всё больше и больше открывает в себе демона. Вряд ли госпожа думала об этом, когда шла сумрачными коридорами к галерее в южной части дворца. Ей хотелось летать — я шёл на приличествующем расстоянии позади, и видел, как то и дело напрягаются лопатки в вырезе платья, как она поводит плечами и с тоской посматривает на мокнущий под дождём сад. В галерее пахло мокрым деревом — струи безостановочно хлестали деревянные подоконники открытых окон. И ярким, почти ядовитым запахом цветов — духи королевы. За всем этим тонкая струйка цитрусов почти не улавливалась: лорд Леерд, глава совета, вежливо встал, когда принцесса вошла, и склонился в глубоком поклоне. Так человеческие вассалы кланяются своим господам, и это было странно — признанная отцом, но не наделённая правом наследовать, принцесса вряд ли была выше его по положению. — Ты опоздала, — королева смотрела в окно, но недовольно поморщилась, когда герцог Леерд успел быстрее меня отодвинуть госпоже кресло. — Я прошу прощения, — равнодушно отозвалась госпожа, коротко улыбнувшись герцогу. Королева скривилась так, будто музыканты, игравшие в нише, сфальшивили. И, обратившись к севшему подле неё герцогу, нарочито досадливо произнесла: — Милорд, право же, мы могли бы найти вам более достойную партию. Пальцы госпожи, держащиеся за подлокотники, сжались. — Ваше Величество, я давно восхищаюсь принцессой Лией, — герцог перевёл взгляд на госпожу. — Ваше Высочество, я только что просил у королевы вашей руки. — И не один раз, — вставила Её Величество. — Даже потрудился трижды объяснить, как этот брак будет выгоден мне и империи. — Ваше Высочество? Что вы об этом думаете? Госпожа, опустив голову, смотрела на тарелку перед собой, куда прислуживающие за столом рабы уже положили фруктовый десерт. — Какая разница, что она думает, — королева подняла, повертела в руках бокал с золотистым вином, поставила обратно на стол. — Но моя королева... — Я вас очень хорошо поняла, герцог. Быть может, сейчас вы оставите меня с... принцессой одну? Просьба грубо граничила с приказом, но герцог послушался. Он галантно поклонился королеве, поцеловал руку госпоже и, внезапно вспомнив о каких-то делах, ушёл. Королева махнула рукой, прогоняя рабов. Допив вино, встала, медленно обошла стол. И, размахнувшись, влепила госпоже пощёчину. — Снюхалась с советом, да?! За моей спиной? Я действительно должна была запереть тебя в темнице, девчонка, чтобы ты сидела тихо? Ничего, ещё есть время это устроить. — Я не понимаю, о чём вы, — прошептала госпожа. До покрасневшей щёки она даже не дотронулась, хотя болеть должно было сильно — на королеве были перстни, и один из них оцарапал госпоже кожу. — Прекрасно понимаешь. Ты всегда была умной... зверушкой. Так вот, даже не думай о свадьбе с Леердом. Что, уже поделили мой трон?.. — Мне не нужен трон. — Не лги! Госпожа вскинула голову и жарко, стремительно зачастила писклявым от напряжения голосом: — Ты действительно думаешь, что здесь все спят и видят, как надеть корону? Так вот, матушка, мне она даром не нужна! Я с удовольствием посмотрю, как вы с советом перегрызётесь друг с другом, но меня оставьте в покое! Королева схватила её за руку и зашипела: — Как ты смеешь?! — Мне не нужен трон! — закричала в ответ госпожа. — Оставь меня в покое! — и, расплакавшись, уже жалобно взмолилась: — Пожалуйста, позволь мне уехать! В провинцию, куда угодно, ты обо мне больше не услышишь, обещаю! Пожалуйста! Мне больше ничего не нужно! Я клянусь! Королеве нравились её слёзы: ярость мгновенно сменилась удовлетворением. И сытой вседозволенностью, которую я столько раз наблюдал на лицах людей. — Ты отправишься обратно в свои комнаты и будешь сидеть там тихо. Так тихо, чтобы я забыла о тебе на эти пять месяцев. Потом ты выйдешь замуж. За графа Таверди, — госпожа прижала руки ко рту, давя всхлип. Я хорошо её понимал: граф был ничем не лучше убитого мной герцога Ноэти. — И ещё — я не потерплю шпионов в своём дворце, — продолжала королева. — Твой рей-на отправится на продажу завтра же. — Нет! — вскинулась госпожа. — Не смейте! Но королева уже вызвонила стражу, и меня подхватили под локти, буквально унося из галереи. Госпожа билась в руках бережно держащего её капитана. Стремительно изменившаяся снаружи погода осталась незамеченной для всех: и только когда дверь передо мной захлопнули, дворец содрогнулся в громовом раскате. А я краем сознания понял, что госпожа всё-таки освоила магию, настоящую — ведь гром не могут подчинить даже человеческие маги. С тех пор гремело всё время: в кузне, где мне сводили клеймо, в клетке, куда помещали дворцовых рабов, готовых для продажи. И вечером, когда меня оттуда выволокли, полуживого — люди могут не чувствовать чужую магию, но я слышал ярость и отчаяние госпожи в каждом стоне ветра, в каждом рыке грома. Это выматывало сильнее, чем то, что со мной делали кузнец с подмастерье. Куда меня ведут, догадаться было несложно, даже если не знать дворец так, как я успел его выучить. — Я должна понять, что она в тебе нашла, — говорила королева, шагая вокруг меня. Её домашние туфли шелестели по ковру, в который я зарылся лицом, мечтая, чтобы кто-нибудь, наконец, догадался дать госпоже снотворное. Наверное, тогда голова перестанет раскалываться, точно в тисках. Я даже еле заметил, когда королева потянула меня наверх — естественно, за уши. — У меня был такой же, — вслух размышляла королева. — Но куда красивее... И он не смел смотреть мне в глаза, — я спохватился и снова уставился на ковёр. — Может, это ей нравилось... Покажи, рей-на, что ты умеешь. — Да, госпожа, — выдавил я, задыхаясь, хотя вряд ли она услышала мои слова в очередном раскате грома. Королева поморщилась. — Эта гроза... Ну, чего ты расселся? Заставь меня забыть о ней. Вообще обо всём забыть. Она не была привередливой — обычная человеческая женщина. Особых «экзотических», как их называют люди, предпочтений у неё не было. Если не считать просьбу: «Расскажи мне о своей госпоже». Я рассказывал — то, что она и так уже знала. Королева смеялась, лёжа рядом, играя моим хвостом. — Глупая девочка. Да. Глупая девочка. Гром всхлипнул снова, а королева — как она могла не слышать разлитой во влажном воздухе тоски? как люди могут быть так бесчувственны? — повернулась ко мне и, дёрнув за хвост, приказала: — Целуй меня ещё. — Такой же... как и... все, — говорила она, выгибаясь от наслаждения. — Совершенно такой же... Может... она любит что-то... особенное? — Нет, госпожа. — Тогда... не понимаю... А потом гроза вошла в комнату, и ветер взвыл, а дождь разрыдался, ломясь в распахнувшееся окно. Королева закрыла его, ворча что-то про нерадивых слуг — меня она к тому времени приковала к ножке кровати («для забавы») и поленилась искать ключ от наручников. А я смотрел на стоящую у двери госпожу, неподвижную, застывшую — почти статуя. Тени обволакивали её плащом — так что королева, обернувшись, даже не сразу её разглядела. А когда заметила, совершенно не удивилась. — Хочешь присоединиться, милочка? Я нынче добрая, а вдвоём интересней, как думаешь? Госпожа молчала, глядя не на неё — на меня. — Ты была с ним одна? — смеясь, продолжала королева. К тому времени она успела выпить не один бокал вина — и это только со мной. Смех её звучал слишком громко, слишком открыто. — Ну право же, девочка, он — такая посредственность. Даже мой предыдущий зверёк, уж насколько неопытный, хотя бы горел энтузиазмом. Расскажи мне, чем он так тебя привлёк? Госпожа смотрела — и не двигалась, когда королева притянула меня к себе за уши, заставляя целовать. И когда Её Величество обернулась, пьяно смеясь — госпожа не шевелилась, только смотрела. — Ну-ну, милая моя, ты так и собираешься стоять столбом? Ты ведь уже давно не ребёнок, давай я научу тебя, как делать мужу приятно, — королева зашлась смехом. — Знаешь, как быть дочерью провинциального барона и завоевать сердце самого императора? А я знаю. Ну а тебе откуда? Ты же у нас принцесса. И мать-то у тебя королева демонов, и отец — великий император людей. А теперь видишь, как легко втоптать тебя в грязь? — она повернулась и снова впилась в мои губы, окатив ядовитым запахом цветов и перегара. — Ты никто. Я продам тебя — как его, только дороже и через пять месяцев. Но я добрая мачеха, Лия. Я продам его твоему жениху, графу Таверди. Говорят, граф любит наложников-рей-на. Вот только почему-то они у него долго не живут. Как думаешь, пять месяцев-то он протянет? — королева потрепала меня по щеке и, нахмурившись, обернулась. — Почему ты молчишь? Я задохнулся, когда она снова схватила меня за уши — просто так, ей нравилось. — Ну хоть ты не молчи, — пробормотала королева, дёрнув меня ещё раз. — Здесь слишком тихо. Я застонал от боли, разбив предгрозовую тишину. Госпожа вздрогнула от моего голоса и распахнула глаза ещё шире. Комната содрогнулась в очередном громовом раскате — и госпожа зажмурилась, крепко-крепко. А потом закричала. Это была грязная смерть. Небыстрая и немилосердная. Долго — всё время пока не затих гром, и не умер крик госпожи. Потом госпожа снова смотрела и не шевелилась. Я не шевелился тоже — и то, что осталось от королевы глядело в потолок пустыми глазами рядом со мной. И продолжало улыбаться. Наконец, госпожа тихо осела на пол — я дёрнулся к ней, но цепь, зазвенев, отбросила меня обратно на кровать. Гроза медленно уходила, оставляя после себя странную тишину и пустоту. — Я ненавижу тебя, — прошептала госпожа. Я не знал, про кого она говорит: про меня или мёртвую королеву. Но в том, как она держала голову, как смотрела мимо меня, я видел её такой, как во сне. Ещё не повзрослевшей, но уже отмеченной судьбой. Корона теперь наверняка была её, хотела этого госпожа или нет.