Часть 7

Утром небо затянуло тучами. Весь дворец и, наверное, вся столица застыли в мрачном ожидании. Ветер хлестал ледяной моросью, когда меня вели обратно в клетку для продажи, а распорядитель с помощником спорили, надо ли отправлять меня в поместье графа сейчас или стоит подождать решения госпожи. Наконец, решено было оставить меня ещё на ночь — отсутствие платёжного чека со стороны графа сыграло в этом весьма важную роль. Так что меня просто бросили в клетку и на том временно забыли. Сквозь сон я слышал поднявшуюся суету, и колокола звонили не переставая. Кто-то из рабов, пробегая мимо с корзиной фруктов, бросил спешащему за ним поварёнку, что, дескать, хорошо синие флаги снять не успели — работы меньше, не надо заново вешать. Им — может быть, а вот страже пришлось искать старые мундиры с цветами почившего императора — покойная королева успела половину слуг и гвардейцев в том числе одеть в свои цвета — алый с зелёным. Несколько магов, входящих в Совет, были убиты этой ночью, а также два герцога — рабы вовсю шептались об этом, спеша поздним вечером из кухни, мимо клеток, в барак. Фракции среди человеческой знати тасовались, как карты в любимой игре стражи, но всё это совершенно меня не касалось — я хорошо запомнил, как смотрела на меня госпожа этой ночью. Если она и вспомнит обо мне сейчас, то наверняка прикажет казнить. Человеческая девочка-ребёнок — ей было больно, я видел, чувствовал. А люди всегда мстят за свою боль. Вряд ли убьёт сама, но приказ о смерти — тем более для рей-на — никогда не считался среди людей убийством. Потрясающее лицемерие — у всего рода, в чём мы не раз убеждались ещё до этого позорного плена... Когда луна высоко поднялась над зубчатыми башнями дворца, и ледяной ветер порвал тучи, я проснулся от звука шагов. Двое, люди — один нёс в руке фонарь. Свет скорее сгущал тени, чем разгонял их, но дорогу к клеткам распорядитель рабов, конечно, знал хорошо — свет нужен был для идущего рядом с ним человека, пахнущего очень знакомо. Шелест бархата по каменным плитам и поскрипывание кожаных сапог просто кричали, что он аристократ. Я закрыл глаза и вдохнул поглубже. Странно, но мне хотелось почувствовать струйку дыма в какофонии человеческих запахов — наверное, просто по привычке. Шарик света в руках распорядителя качнулся, высветил мою клетку и замер. — Вот, господин. Как видите, в полном порядке, — голос распорядителя странно подрагивал, словно от волнения. Зачем ему волноваться во время обычной купли-продажи? — Прикажете открыть клетку? Ответ я не расслышал, но запах совершенно точно был мне знаком. Цитрусы — ярко, кровь — тоже ярко. И очень-очень тоненько — дым. Я приоткрыл глаза — распорядитель как раз передал фонарь этому второму и, кланяясь так, будто перед ним был сам император, пятился, пока не исчез в тенях. Человек поднял фонарь — высоко, осветив всю клетку и отогнав от меня клочья сумрака. Свет ударил в глаза — я зажмурился. — Это ты — рей-на королевы? Щурясь, я посмотрел на него. Лорд Леерд — а нотка дыма у него от госпожи. Он дотрагивался до неё — и отчего-то эта мысль показалась мне такой мерзкой, будто это не было в порядке вещей среди людей. Госпожа могла что угодно думать о своём якобы уродстве — когда её голову, пусть хоть трижды рогатую, увенчает корона, она станет желанной для многих интриганов, главы совета прежде всего. Я видел это раньше, и да, среди людей это (лицемерие?) нормально. Меня оно не должно заботить — и я прогнал эту мысль, сосредоточившись на огоньке свечи в фонаре лорда. — Моя госпожа — принцесса, милорд. — Королева, — поправил лорд, внимательно меня рассматривая. — А ты не очень-то почтителен. Я оскалился в ответ — к чему почтительность, если не сейчас, так завтра меня всё равно убьют? Человек изумлённо выгнул брови и весело усмехнулся. Качнул фонарём, возясь со связкой ключей. — Выходи. — Зачем? — Может, его образумить, господин? — раздался из темноты голос распорядителя. Леерд, улыбаясь, повернул голову на звук. — Я же сказал тебе убираться. Пшёл вон отсюда. — Д-да, господин, — дрогнул голос, и слишком отчётливые шаги застучали по каменным плитам. А запах остался. Я не сдержал улыбку — люди, даже взрослые, не слишком отличались любопытством от нашей молодёжи. — С твоей госпожой часто случаются... припадки? — поинтересовался тем временем Леерд. — Я не понимаю, о чём говорит господин, — монотонно отозвался я, издеваясь. Любопытство людей остаётся с их родом навсегда. У рей-на проходит после второго десятка, который я давно разменял. Меня совершенно не интересовало, убьёт он меня за эти слова сейчас — или ещё помучает. И что стало с госпожой — тоже. К чему — я слишком хорошо мог это представить. — Понимаешь, — убеждённо отозвался Леерд. — Сможешь её... успокоить? Я вздохнул. — Мой господин, я всего лишь красивая домашняя зверушка... — ...и я сейчас выволоку тебя на поводке из твоей клетки, — раздражённо продолжил Леерд. — Не забывайся, рей-на, расшевелишь её к утру, и... Почему ты на меня так смотришь? Это было странным, правда. Всё: беседа, моё поведение, то, как он со мной разговаривал — точно с равным. Почти равным. Мои инстинкты кричали, что надо повиноваться, и если бы не усталость, громадная, давящая — я бы слушался. На этот раз, как и в первые дни плена, мне просто хотелось, чтобы меня оставили в покое, а для этого надо было умереть. Я улыбнулся. — Просто жду, господин, что вы можете мне предложить? Мою жизнь? — я усмехнулся, не опуская взгляд. Леерд прищурился — гнев, надо отдать должное, он умел скрывать мастерски. Для человека. — На девчонку тебе плевать? — Вам тоже, — отозвался я. — И жить тебе надоело? Я смотрел на него и думал, когда бы сломался этот напыщенный, расфуфыренный человеческий герцог, если бы его запихнули хоть на недельку в мою шкуру? В первый день — или продержался бы чуть дольше? — Я хотел по-хорошему, — вздохнул Леерд, ставя фонарь и входя в клетку. К комнатам госпожи он тащил меня лично — какая честь! — естественно, за уши. Кивнул страже у двери, пинком отправил меня в гостиную — я кубарем покатился по ковру, сшиб столик с подносом и, кажется, разбил стоящий на нём графин. — Не сможешь оживить её до завтра — удушу лично, — бросил Леерд и запер дверь. Я остался один в тёмной гостиной, воняющей кровью и человеческими лекарствами. Шторы были задёрнуты, свечи не горели, но струйка дыма слабенько тянулась из спальни — госпожа нашлась там, в кресле у зашторенного окна. Кровь капала с её безвольной руки, собиралась в лужицу на полу, пачкая ковёр. На коленях госпожи — платье она так и не сменила, как я машинально отметил, — поблёскивал заляпанный кровью кинжал. Всё это печально напомнило мой первый день во дворце. Госпожа точно так же невидяще смотрела перед собой и никак не отреагировала на моё появление. Только теперь рана на её руке затягивалась на глазах — быстрее, чем раньше. — Моя госпожа? Вместо ответа она молча, словно верёвочная кукла, взяла кинжал и полоснула себе запястье. Кровь потекла снова. А мне отчего-то захотелось накричать на неё, влепить пощёчину — искушение было настолько сильным и нелогичным, что меня бросило в дрожь. Я забрал у неё кинжал и принялся готовить успокоительное. Когда отвар настоялся, я подал его госпоже — она слепо шарила руками перед собой, ища клинок. Успокоительное на неё не подействовало. И пока я размышлял, влить ещё одну чашку и надеяться, что госпожа не умрёт, или просто подождать; она, не найдя кинжал, принялась методично взрезать руку своими же когтями. Я смотрел на неё и понимал, что успокоительное не поможет. Хоть три чашки, хоть ведро — будет резать себя, пока не лопнет. И ещё я очень чётко понял — сидя перед ней на коленях, глядя, как её кровь собирается в лужицу и пачкает дорогой ликийский ковёр, — я не знал, что делать. Осознание этого мурашками пробежалось по коже: она просидит так до завтра, меня убьют, и её тоже — когда Леерд или кто-то ещё достаточно крепко утвердится на троне. Как же это глупо — иметь могущество, равного которому нет среди человеческих магов, и умереть так легко, как эти людские... как их?.. коровы, которых ведут к мяснику. Не знаю почему, но сама мысль показалась мне смешной — я смеялся и никак не мог остановиться. Госпожа чиркала когтями по запястью и смотрела в сторону пустыми глазами. Истерика — это то, что случается с людьми. Но, видимо, я достаточно долго прожил среди них и набрался их мерзких, нелогичных повадок. После истерики меня захлестнула ярость — такая, какую я не ощущал с первых дней рабства, когда впервые понял, что ничего не могу сделать, никак помешать этим безволосым обезьянам, возомнившим о себе Праматерь знает что... Тогда я ещё бросался на прутья клетки — людям на потеху. Сейчас я всё-таки влепил госпоже пощёчину. Её голова мотнулась — как у куклы. А рука снова потянулась к окровавленному запястью — я перехватил её. Госпожа дёрнулась пару раз и замерла. Если бы раньше, во время обучения я достаточно времени уделял целительству, у меня, наверное, был бы хоть намёк, хоть малейшее представление, что делать со сбрендившей полукровкой, которая ушла в себя так глубоко, что у человеческих лекарей опустились руки. Но я был непростительно горд, считая, что моих знаний в этой области достаточно. Запах крови, темнота, шаги стражи за дверью, — всё это рождало панику, липкую и ледяную, как речная гидра. Я не знал, как быть — и потому, чтобы прогнать страх стал делать то, что привык. Сначала я приготовил ванну. Руки госпоже пришлось связать её же декоративным пояском — иначе она тянулась к запястью, как заведённая. Я тщательно смыл кровь и, завернув госпожу в одеяло, отнёс на кровать. Потом, как мог, прибрал спальню и тщательно проветрил. За это время госпожа развязала пояс — и постельное бельё пришлось тоже менять, оно очень быстро промокло от крови. Пить кровь госпожа не хотела — упорно стискивала зубы, даже если я зажимал ей нос. Только расслаблялась, словно хотела сказать: «Да убей же меня наконец». Так что остаток ночи я провёл в кровати вместе с ней, обнимая — а на деле фиксируя ей руки. Где-то под утро госпожа, похоже, заснула — или потеряла сознание. Я слушал, как просыпается дворец, сам то и дело проваливаясь в тяжёлую дремоту, и нет-нет, но думал, что сделает этот Леерд, когда придёт утром. Если он заберёт у меня госпожу, она умрёт. Никто из этих идиотов-людей не знает, что ей нужно. Им и в голову не придёт. Праматерь, но почему меня это волнует? Леерд привёл с собой стражу. Солнце только-только поднялось над горизонтом — часовая башня ещё даже не зажглась, а меня уже выволокли в гостиную и бросили ему в ноги. — Не смог, — вздохнул герцог, слушая краткий отчёт капитана. — Ну и в бездну тебя, — и склонился надо мной, теребя в руках шнурок или ленту, не знаю, я не смотрел. Я обнял его ноги и насколько мог подобострастно принялся умолять простить меня за все мирские грехи и дать второй шанс. Наверное, у меня в голове всё окончательно перепуталось, но почему-то это казалось очень важным, просто необходимым — не оставлять госпожу сейчас. Леерд поколебался. Потом поднял меня за плечи, заглянул в глаза и усмехнулся. — Прекрасное представление, рей-на. Не знаю, умом ты тронулся или что ещё с тобой произошло. Но мне ты бесполезен, так что... — и отпустил меня внезапно, отступая на шаг. Упасть снова на колени мне не дали. Госпожа вцепилась в меня, как малыш держит маму за шкирку. Окутала дымом и цветами. — Моя королева, — начал было Леерд. Госпожа была лаконична. — Уйдите. — Но Ваше Величество... — Уйдите! — и на этот раз гром за окном зарычал, вторя приказу. Они ушли — Леерд бросил на меня предостерегающий взгляд напоследок. Наверное, мысленно казнь придумывал. В тот момент это меня не особенно интересовало. Госпожа осела на пол и спустя мгновение подняла на меня отчаянный взгляд. — Ллир, ты же знаешь... умоляю... скажи... как, как мне покончить со всем этим? Я хочу умереть, Ллир, пожалуйста, я не могу так больше. Я не могу... Если я умом тронулся, то госпожа давно уже составила мне компанию. — Зачем...? Она схватила мою руку — вцепилась до боли. — Пожалуйста! — и снова зарычал гром, а тучи набухли дождём, чёрные, тяжёлые тучи. — Ллир, я сойду с ума, а ты представляешь, что тогда будет? Я начну убивать направо-налево, я не могу, тебе всё равно, а я не могу, — она бормотала, как в бреду и всё дёргала мою руку. — Ллир, ну что мне сделать? Скажи, что я могу для тебя сделать? Я сделаю, всё, всё, что прикажешь, только останови это, останови, я не могу, не могу, не могу... И это когда корона теперь её, когда она действительно может изменить всё — в чём дело? Она так глупа, что не понимает? Я обнял госпожу и понёс в спальню. Она ещё бормотала что-то, потом всхлипнула — и закричала. «Истерика — это хорошо», — убеждал я себя, пока госпожа молотила меня кулачками, в чём-то обвиняя, что-то требуя. Истерика означает, что ей больше не всё равно. Она здесь, со мной. Наверное, прошла целая вечность, прежде чем госпожа замолчала. Заглянули испуганные слуги, оставили завтрак на столике и поспешили скрыться за дверью. Госпожа их не заметила — она лежала подо мной, жалкая, вся мокрая от слёз. — За что? — Зачем вам умирать, госпожа? — кажется, я спросил что-то не то, потому что она снова забилась, всхлипывая. — Я чудовище! Я убила её вчера! Я... — Я убил сотни людей и куда более жестоко, — пробормотал я, не уверенный, что она меня слышит. — Я тоже чудовище? Она замерла на мгновение. И выдала — очень по-человечески, только люди могут быть такими глупцами: — Но ты же красивый. Я рассмеялся ей в лицо. Потом сжал её плечи, тоненькие, хрупкие. — Как ты не понимаешь, дурочка, что именно сейчас ты можешь всё? Ты же хотела всё поменять, хотела же? Теперь у тебя есть сила и власть — зачем тебе умирать? — Я не хочу убивать, я не могу убивать, я не хочу как вчера.., — снова завелась она. — Не хочешь — не будешь, — отрезал я, отлично осознавая, что лгу. — Учиться надо было лучше, чтобы самоконтроль работал. Я предупреждал. Она захлопала ресницами — капли слёз скатились с них на щёки. — Ллир, я такая... Я так виновата! Я думала, я умру вчера там, вместе с ней... — Она тебя убить хотела! — Но это же... я не... Ллир, я не убийца! — выдохнуло это недоразумение человеко-демонической природы. Как у таких кровожадных видов смог получиться подобный выродок? Я ударил её по щеке — больно, зато она уставилась на меня, открыв рот. — Не любишь смерть? Чувствуешь вину? — прошипел я ей в лицо. — Превосходно. Сделай так, чтобы смерти стало меньше. Ты в долгу у них, — я кивнул на дверь в гостиную. — Не хочешь править? Не нужно. Служи им. Ты знаешь, что будет, если ты умрёшь. Ты дурочка, но не настолько глупа — ты знаешь, сколько людей умрут. Из-за тебя. Она смотрела на меня — глаза широко распахнуты, подбородок дрожит. — Я... Я н-не... Д-да? — Живи, глупышка, — я отпустил её и выпрямился. Живи — для себя не умеешь, живи для других. Она тихо плакала, зарывшись в подушки, когда я поднёс ей завтрак. — Поешь. — Я не... Я развернул её, вытер лицо краем одеяла и сунул чашку бульона под нос. — Ешь. Она покорно выпила бульон и принялась за пирог с мясом. Я тем временем разбирал травы, готовя тоник, когда госпожа повернулась ко мне и странным голосом произнесла: — А тебе вчера понравилось? То, что она с тобой делала? — и сама себе ответила: — Я видела, у тебя лицо такое было: тебе нравилось. Я положил ступку. — Госпожа... вам какое дело? Она криво улыбнулась: медленно, как будто эту ухмылку рисовал неумелый художник. — Ну я же должна о тебе заботиться, как правильная госпожа... — Я тоже видел ваше лицо, — перебил я, снова берясь за ступку. — Продавать когда будете? — Что?.. Какая про... Ллир, ты что? — Зачем госпоже раб, которого она ненавидит? — я залил травы кипятком. — Госпожа милосердна, но прошу, не нужно щадить чувства раба: пожалуйста, скажите, кому и когда? Она молча смотрела на меня какое-то время — я ждал. — Что, рей-на, думаешь, так легко отделаешься? Ты со мной будешь. Всегда. Без тебя я бы уже давно... Нет, Ллир, — она прищурилась и улыбнулась. — Ты будешь служить мне. До конца. Твоей. Жизни. Понял? — Как скажете, госпожа. Она кивнула. Закрыла глаза, выдохнула. И снова посмотрела на меня, уже по-другому. — Ты паршиво выглядишь, Ллир. Ложись и поспи. Меня приберут горничные. И я позову к тебе лекаря. — Он не придёт, госпожа, рей-на... — Придёт, не обломится, я теперь королева. Это я помню, Леерд полдня убил, чтобы мне объяснить... вчера? Неважно. Ложись. И завтрак... или обед – когда принесут, поешь. Это приказ. Мне нужен здоровый раб, а не... Ну, в общем, ты понял. — Как прикажете, госпожа, — я забрался к ней на кровать, и госпожа машинально потянулась к моему хвосту. Нахмурилась, отдёрнула руку. Вздохнула: — Я никогда не смогу смотреть тебе в лицо и не видеть её. Ллир, если кто-нибудь ещё хотя бы раз... О нет, я тебя не продам. Я тебя заставлю есть конфеты до посинения, — и сказано это было так зловеще, что я машинально добавил: — Да, госпожа, — и только потом улыбнулся. Госпожа не улыбалась. — Ты разбил мне сердце. Я тебе доверяла. — Госпожа, я всего лишь раб... — Да знаю я! Уши закрой, я сама с собой разговариваю. Ты разбил мне сердце, я тебя ненавижу, тварь ты ушастая, ты хоть понимаешь, как мне было больно... Уши закрой! Она бормотала всё тише и тише, а её рука нашла мою и сжала. Человеческий жест, но от него почему-то стало теплее. Я закрыл глаза и заснул ещё до того, как госпожа замолчала. В моём сне, среди обрывков серого тумана, пахнущего дымом, среди звуков прибоя рогатая демоница с глазами моей госпожи также держала меня за руку. Во сне её руки были чистые, а с моих стекала, капля за каплей пропадая в тумане, кровь.