Часть 2. Когда глаза чернее ночи

      Позднее утро, кухня дышит спокойствием, порядок и мир ощущаются всеми органами чувств, защищенность кажется почти осязаемой, и даже если за окном бушуют ветра, он сейчас там, где им его не достать, и это дарит такой хрупкий и долгожданный покой.       Из окна кухни зонтик видел, как пальмы у забора слегка склонили свои веерообразные листья под тяжестью воды.       Как капли стекали по длинным глянцевым пластинам, собирались на кончиках, чтобы затем сорваться вниз. Он смотрел на то, как ветер раскачивает кроны и как те шевелятся, словно живые.       Олеандры вдоль дорожки стояли, усыпанные крупными розовыми и белыми цветами.       Неподалёку от них магнолии, их крупные восковые цветы, похожие на фарфоровые чаши, покачиваются под ударами капель. Некоторые лепестки уже опали, плавают в лужах, словно игрушечные кораблики.       Травы и кустарники вдоль забора: папоротники, лавровишня, самшит — всё это блестело под струями воды, стекающими по ним, и дышало свежестью.       Маленькие лужицы на дорожке стремительно увеличивались, поглощая в себя новые потоки воды, ручеёк, уже разросшийся, сейчас бежит по склону, унося с собой лепестки, мелкие веточки, сухие листья. В одной из луж отражается небо — серое, низкое, с редкими вспышками молний.       Мерный стук дождя по крыше — то тише, то громче, в такт порывам ветра; шелест пальмовых листьев, их глухое шуршание; редкие раскаты грома — глубокие, гулкие; журчание ручьёв, бегущих вдоль дорожек; далёкий гул города, приглушённый дождём — где-то сигналит машина, звучит голос из динамика, но всё это размыто, нечётко, будто доносится из другого мира.       В чуть приоткрытое окно лёгкий порыв ветра приносит лёгкую прохладу и запахи из сада: свежесть олеандра — сладковатая, чуть дурманящая, и терпкий аромат магнолии, смешанный с запахом мокрых листьев, даже морская соль, этот аромат моря чувствуется даже сквозь дождь, напоминая, что оно недалеко.       Взгляд зонтика был направлен в окно, мысли унесли его далёко отсюда, приятная полудрёма накатывала волнами после тёплого напитка с нектаром персика, сладким и душистым.       Он делал маленький глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, и улыбался про себя, сидя на подоконнике, завернувшись в плед и вдыхая спокойствие — запах свежесваренного кофе и слегка подгоревшего тоста смешивался с чем-то неуловимо родным:       Нотками корицы, едва уловимым ароматом воска от старой свечи и теплом свежевыпеченного хлеба, который Ромео только что достал из духовки.       Вару, сидевший за столом, слегка покачивался и клевал носом, его глаза, скрытые за спиралями зелёных очков, то закрывались, то снова открывались — он явно ещё не до конца проснулся.       Феликс тихо листал очередной комикс, сидя рядом с Данте и Габриэлем, время от времени он вслушивался в их разговор и вставлял что-нибудь своё, после чего кухню наполнял смех этих троих.       Курумаку, казалось, был островком спокойствия среди всего этого монотонного шума, он невозмутимо читал газету в углу, время от времени переворачивая страницу с характерным шуршанием, иногда покашливал, поправлял очки и делал глоток чая.       Ромэо с накатившим на него страстным желанием готовки сейчас помешивал что-то в кастрюле, иногда добавляя туда специи, тогда в воздухе витал аромат корицы и других специй.       Пик время от времени заходил на кухню за закусками и баночкой нефильтрованного, попутно проверяя контроль над происходящим, а затем снова уходил в гараж.       Эти звуки, обычно такие обыденные, сегодня складывались в мелодию — тихую, успокаивающую. Они не требовали от него ничего: ни ответа, ни реакции, ни оправданий. Просто были рядом.       Зонтик закрыл глаза, вслушиваясь в этот домашний оркестр. Капля дождя скользнула по стеклу, за ней ещё одна — они рисовали на окне причудливые узоры. Где-то за стеной тикали часы, отсчитывая мгновения этого редкого, хрупкого спокойствия.       Зонтик глубоко вдыхает, чувствуя, как медленно расслабляются мышцы, а за окном капли стекали по стеклу, рисуя тонкие линии.       Данте, смотря куда-то вдаль, говорил с Габриэлем: — Знаешь, а сегодня какое-то особенное утро. Будто всё на своих местах. —       Габриэль, как обычно, ответил вопросом: — Когда всё так спокойно, значит ли это, будто мир решил дать нам передышку?       Феликс, вновь прислушиваясь к их беседе, добавляет: — Или просто дождь идёт. Но да, ощущение такое… правильное. —       В этот раз Данте смеётся тихо, мягко, Габриэль улыбается, кажется, узнав ответ на свой вопрос, а Феликс просто качает головой, также улыбаясь, но затем подсаживается к Вару и начинает пить чай.       Зонтик тоже тихо смеётся впервые, на его глазах выступают слезы радости, его улыбка лёгкая и воздушная. Не замечая ловушки, он кладёт руку на подоконник, и зелёная жижа охватывает её.       Вару только что скучающий начинает хахотать — Видел бы ты свое лицо тряпка оно было таким удивлённым и испуганным. —       Зонтик только натянуто улыбается когда идет в ванную чтобы смыть краску, вернувшись он замирает в дверях осматривает кухню что-то изменилось.       Он тихонько наливает чай он бросает взгляд на Вару и Феликса       Вару недавно расслабленный сидит, уставившись в тарелку, не двигается. Его поза неестественно прямая, руки лежат на коленях, пальцы слегка подрагивают. Феликс сидящий за столом замер с поднятой ложкой, взгляд пустой, расфокусированный. Оба будто отключились от реальности.       Зонтик осторожно подошел к столу и слегка потупив наконец спросил их дрожащим голоском: — Вару? Феликс? Вы меня слышите?       Вару и Феликс одновременно вздрагивают как от громкого крика моргают, будто просыпаются от внезапного сна. На лице вару а затем и Феликса сменяют несколько эмоций но в отличии от Феликса очки вару не дают до конца понять что за эмоции это были.       Вару очухавшийся первым сделав несколько резких движений вдруг поворачивается прямо к стояшиму рядом шестому       — А, это ты, Тряпка!!! Ну и чего шумишь? Мы же тут просто… медитировали релаксировали… — он покрутил ложку в пальцах так что она выписывая пируэты приземлилась в кружку зонтика от чего он вздрогнул а Вару хмыкнул и продолжил — Постигали дзен в тосте с джемом.       Феликс сидел опустив голову на сцепленные в замок руки и улыбаясь чему-то своему с улыбкой взглянул на зонтика — Зонтик не волнуйся ты так все будет хорошо а это… Моё зависание извини я просто задумался — его взгляд был таким тёплым что зонтик расслабился но голос курумаку вернул его в реальность.       Трефовый король, который во время этого разговора просто читал газету складывает её и внимательно посмотрев на Вару и Феликса. С серьёзный взглядом и ощутимым спокойствием в голосе говорит — Всё в порядке? Вы оба на мгновение выглядели… отстранённо.       Вару резко развернувшись на стуле что тот аж заскрипел, ухмыляясь ответил вопросом на вопрос: — Отстранённо? Не знаю как Феликс а я просто решил, что жизнь слишком коротка и мимолетна чтобы обращать внимание на всякие мелочи. Например, на тревожные лица некоторых личностей. —       При этом он бросает колючий взгляд на Зонтика. По привычке чтобы напугать.       Внутри зонтика все сжимается, колени начинают дрожать а ладони сильно потеют. Шестой пытается найти оправдание он ведь не ожидал такого хочет что-то сказать, но Вару опять перебивает его, не давая и слова вставить.       Вару начал свою речь с такой драматичностью и экспрессией в речи что все клоны и даже пик зашедший на кухню и уже покидавший ее остановился посмотрев на этого актера.       — Представляете, себе такое ребята? Сидим мы тут спокойно все завтракаем, и вдруг Зонтик решает, что мы умерли! Вот прямо тут, за столом, от передозировки чего-то что может убить и никто не поймёт. И теперь он будет один-одинёшенек в этом огромном страшном доме. Но может он подумал что нас захватили чужие?       — Феликс смеётся, — и это должно настораживать но Зонтику сейчас не до нелогичных действий клонов ему шутка Вару вовсе не кажется смешной.       Он чувствует, как кровь отливает от лица, дыхание сбивается. Его самый потаённый страх начинает обретать очертания он пытается успокоиться но не может это видно по тому как он внезапно опирается на стол и опускает голову чтобы пряди волос закрыли его глаза Он пытается сглотнуть, но во рту пересохло.       А внутри бушует ураган и пахнет керосином, ему кажется что очередной волной сомнений и паники все что он знает сметет в океан страха если заглянуть в его голову то можно услышать крик отчаяния       Он пытается зацепится хоть за что-то чтобы отсрочить панику       В его голове звучат вопросы «Он же просто шутит, да?. Это просто глупая шутка так же? Но почему она звучит так… реально? Что, если они действительно уйдут? Останется ли кто‑то рядом со мной?»       Вару тем временем не взирая на тревожный вид зонтика продолжает, ещё более издевательски, он наклонятся так чтобы его слышал лишь трефовый валет.       — А знаешь, Зонтик, что самое страшное? Ты будешь звать нас, звать снова и снова… А мы не ответим. Потому что нас больше нет. Ты останешься совсем один. В этом доме. С этим страхом. Навечно.       Но слова вару слышат все клоны. Их ответом стало долгое молчание.       Тишину, нарушает только мерный стук дождя на улице       От услышанного время для зонтика остонавливается бушуюшее море его разума застывает в немом шоке. Дыхание зонтика и без того учащённое начинает сбивать, его сердце колотится так сильно что кажется его слышит весь дом.       Резкий порыв ветра ударяет по открытой створке и та громко ударяется о стену оглушая присутствующих в это же мгновение фотография висевшая на стене в рамке мистическим образом падает на пол и стекло разбивается с резким звоном выводя застывших клонов из ступора.       Зонтик бледнеет, глаза расширяются от ужаса. Он медленно поворачивается к упавшей фотографии, подходит и поднимает её.       Острый осколок торчащий из рамки рразрезает ладонь зонтика но он даже не замечает. Руки трясутся так сильно, что фотография едва не выпадает снова.       — Наше обшее фото разбилось быть беде. —       Он протягивает фотографию Феликсу. Тот берёт её, смотрит, пожимает плечами.       Феликс мягко, пытаясь сгладить ситуацию:       — Зонтик, ну что ты… Просто снимок ну разбилась стекло ну бывает не заморачивайся, ладно?       Вару глупо хихикает, но глаза остаются холодными он снова говорит какую-ту шутку но зонтик его уже не слышит.       Зонтик молчит он чувствует себя потерянным и разбитым как это фото, и несмотря на то, что все рядом первобытный страх сжимает грудь, дыхание сбивается, перед глазами темнеет. Он делает шаг назад при этом натыкается на стул и чуть не падает в последний момент Феликс подхватывает егои Зонтик хватается за его теплую руку как за спасательный круг       Откуда-то сверху слышится приглушеный разговор: — Эй, всё хорошо. Не слушай его. Он просто…       Вару просто перебивает: — Просто что? Просто говорю правду? А правда, как известно, глаза колет. Особенно когда она касается некоторых… особо впечатлительных личностей. —       Феликс хмурится и сердится но ответить нечего остальные предпочитают наблюдать все уже привыкли к выходкам Вару.       Голос Данте в образовавшейся тишине звучит особенно:       — Зонтик, иди сюда не волнуйся просто присаживайся рядом.       Данте похлопывает по дивану рядом с собой и Знтик медленно подходит также медленно садится его тело все ещё дрожита боль в ладони приводит разум в чувство.       Данте наливает ему чай, пододвигает чашку аккуратно вытирает кровь с руки и заматывает ее бинтом; з аптечки. Зонтик чувствует слабость пережитый только что стресс и небольшая но глубокая рана отняли у него остаток сил, он тихо опирается на Данте глаза закрываются сами собою       Бубновая масть успокаивает и как всегда ему хочется верить что даже если все забудут Данте будет помнить.       А голос успокаивает — Всё хорошо. Мы здесь. Никто никуда не денется. Это просто дождь, просто старый дом. Ничего страшного. —       За окном дождь идёт сильнее. Зонтик слушает его шум притрагивается к тугой повязке, стараясь не показывать, как сильно он боится. Его пальцы всё ещё дрожат.

***

      Дождь монотонно стучал по крыше и поливал землю холодной водой уже около суток, иногда на пару минут он прекращался, как будто выдохся, но затем начинал барабанить по земле и стеклам с новой силой, отчего зонтику казалось, что вот-вот наступит всемирный потоп.       А вот погода уже не казалась Зонтику такой уж великолепной. В комнате царил полумрак, и даже включенный свет не помогал его развеять, складывалось ощущение, что неведомым образом сам дом поглощал свет, однако, когда из-за туч выглядывали яркие солнечные лучи, ощущение тревоги отступало на некоторое время.       На стене висели старинные часы, и их тиканье постепенно становилось всё более и более ритмичным и казалось гипнотизирующим:       Тик-так, тик-так.       Тик-так Тик-так.       Тик-так Тик-так.       Оно завораживало, а затем неслышно подчиняло их разум и волю.       В углу комнаты тихо гудел Seeburg M100C, он был массивным, ростом в полтора человека. В его выпуклом стекле панели и в хромированных боках, отливающих синевой, отражался вечерний свет. Это машина 50-х годов, тяжелая под 340 фунтов, с видимым механизмом смены пластинок, будто миниатюрный завод внутри огромного деревянного корпуса.       Внезапно запустился процесс смены пластинок. Автомат щелкнул, Зонтик от неожиданности вздрогнул, а затем поднял на него взгляд, тот щелкнул еще раз, а затем тихо зашуршал пластиной, и из динамиков вырвался джаз, он был мягким и винтажным, с отчетливым шипением винила.       Но мелодия звучала не так, как надо. Бас был слишком густым и искаженным, как если бы его пропустили через фильтры, при этом ударные отставали на долю секунды, и звук поплыл: Ноты задрожали, будто проигрыватель сбросил или потерял скорость, затем резко подскочили на октаву и снова выровнялись.       Цветные панели на фасаде и боках мигали в такт музыке, и если раньше это было бы красиво, теперь выглядело навязчиво, почти агрессивно.       «Как будто кто-то крутит ручку громкости вслепую», — пронеслось в голове у зонтика. Тяжелая и тревожная атмосфера заполнила всю комнату.       Ромео, сидя на диване, листал очередной модный журнал с красотками, сейчас Ромео вел себя странно, даже слишком странно. Он сидел, закинув ногу на ногу, и машинально листал журнал, взгляд его был пустой и расфокусированный, как будто он смотрел сквозь и вдаль.       Его пальцы машинально, почти на автомате переворачивали глянцевые листы, не задерживаясь на одной странице дольше положенного времени.       Ромео, если он и смотрел, то сейчас не разглядывал изящных девушек, как это было до этого.       Вару с несколькими банками зеленой краски примостился у окна, он дерганно покачивался вперед-назад, пока размешивал и смешивал краски. Затем останавливался и, как будто придя в себя, начинал стучать пальцами по подоконнику: «−−·· · ·−·· ····· −· ·− ·−−·− −·−·− / −−·· · ·−·· ····· −· ·− ·−−·− −·−·− / −−·· −·· · ··· −··− / −−−· − −−− − −−− / · ··· − −··− / −−− −· −−− / −−−· · −−· −−− − −−− / ···− −·· ····· −»       Постукивая, казалось, одну и ту же фразу, но затем он резко отдернул руку и принялся мешать краску, как бы не по своей воле.       Габриэль замер у стены, его взгляд блуждал по комнате, но всегда возвращался в одно и то же место прямо перед собой, как будто он видел невидимого собеседника и вел с ним диалог.       Губы его шевелились, произнося невидимые фразы, при этом он то резко кивал, то мотал головой, словно спорил с чем-то невидимым. Иногда его рука взлетала в жесте возражения, но затем рывком возвращалась назад, как будто ее отдернули.       Феликс, как и Зонтик, сидели за шахматным столиком.       Партия длилась уже минут двадцать и неслась со скоростью пьяной черепахи: то Зонтик задумается, как ему походить, сделать выгодный обмен или сохранить фигуру, то Феликс думал, правда, никто не знает, о чем он думал, на его лице было неопределенное выражение.       Наконец Феликс походил одной из своих пешек, а затем Зонтик сделал ход конём неспешно, уже зная, как будет ходить потом.       Доска между ним и Феликсом была наполовину разобрана: пешки разбросаны, слоны стояли на краю, белый ферзь опрокинут. Партия шла странно: Феликс долго думал над каждым ходом, пальцы его подрагивали, сгибались и разгибались, будто он боролся с самим собой.       — Феликс, твой ход, — тихо сказал Зонтик.       Феликс поднял голову и посмотрел на шестого, странная улыбка царствовала на его лице, она была неестественно широкой, с натянутыми до ушей уголками.       Феликс протянул руку к ладье, но вместо того, чтобы сделать ход, внезапно с силой сжал фигуру, его пальцы побелели от напряжения, а рука мелко дрожала, но вдруг стала совершенно спокойна, как у хирурга или безвольной куклы.       Его зрачки внезапно расширяются, заполняя почти всю радужку, глаза становятся абсолютно чёрными, без белков. Зонтик, вздрогнув, отшатывается.       — Феликс? Ты… ты слышишь меня? Что с тобой? Феликс, Феликс?! —       Из уст Червового валета вырывается почти механически голос:       — Ход? Да, ход… Страх отражается в зеркале. Половицы скрипят. Ты слышишь? Скрипят… — При этих словах его голова наклоняется чуть вбок, а глаза приобретают чистый лазурный цвет, как алмаз или синева моря.       Зонтику на миг кажется, что он начинает тонуть в этих глазах, но только на миг, длинные солнечные пряди волос, падая, закрывают эти два портала, чем спасают зонтика.       — О‑о‑о… какой замеча‑а‑ательный… экспе‑е‑еримент… — Оно растягивает гласные, голос дрожит от сдерживаемого восторга, но всё ещё остается хриплым, как будто нечто провело в пустоте бесконечность, помноженную на самого себя.       — Ты… чу́вствуешь… э́то? — Оно делает паузу и короткий вдох. — Возду́х… тяже́леет… — Голос хрипит, слова идут с перебоями, будто оно прислушивается к чему‑то в этом доме.       — Всё… идёт… по пла́ну… — после каждого слова оно делает короткую паузу, голос этого нечто звучит чуть громче, а на последнем слоге оно хрипло усмехается.       — Мы… так долго… жда́ли… — голос Феликса и голос нечто срываются на «жда́», будто эмоции прорываются сквозь контроль.       — И вот… он… моме́нт… — последнее слово оно произносит почти шепотом, но с такой интонацией, что это, вероятнее всего, звучит громче всего, что было сказано.       — Как… интересно… как… нео́бычайно… — оно повторяется и смакует слова, как бы пробуя их на вкус, голос дрожит на «необычайно», будто оно вот‑вот рассмеется.       — Ты… становишься… ча́стью… — оно останавливается, с натугой хрипит, вдыхая воздух. — Проце́сса… — последнее слово звучит очень тихо, от этого всё кажется почти заговором.       — Он… уже… начался… присмотрись… — последнее, что он услышал от того, кто захватил контроль над Феликсом.       На этих словах зонтик почувствовал затылком сотню, если не тысячу взглядов, а затем легкий, почти незаметный холодок вдоль позвоночника.       В испуге он оглянулся, сердце бешено стучало в груди, но разум оставался спокоен пока что. Он огляделся и присмотрелся, движения клонов были неправильными: Дёрганые, рваные, словно их дёргали за невидимые нити.       В следующий момент Феликс рассмеялся странным, но уже своим голосом.       Вару, до этого сидевший рядом с Габриэлем, вдруг резко повернул голову, почти выворачивая ее. Он медленно встал с пола, на котором сидел, и как бы споткнулся, резким движением поднимаясь и поднимая с полу жестяную банку, полную ядерно-зеленой краски с кисточкой.       Кудри не закрывали лицо, но сквозь спирали все равно можно было увидеть два черных и неестественно больших глаза. Очки вару, некогда зеленые, теперь как будто стали просвечивать. Он, подражая Феликсу, стал медленно улыбаться, растягивая уголки к ушам.       Вару медленно шагал к зонтику, и тому показалось, что вару был вовсе не вару, а каким-то длинным черным монстром с длинными до полу руками и горящими глазами.       От испуга зонтик дернулся и с грохотом упал со стула, ободранная коленка тут же заныла.       — Что ты… — начал зонтик, но не успел договорить.       Вару от души макнул кисточку в краску и, как-то неловко держа ее, махнул в сторону зонтика. Яркие зеленые брызги упали на старый ковер, забрызгали стол Феликса и шахматную доску с разбросанными фигурами, а на руке, которой закрылся зонтик, красовалась длинная полоса зеленого цвета       — Эй! — Зонтик резко отпрянул, но Вару двинулся за ним, оставляя зелёные полосы на рукаве рубашки. — Прекрати! — раздался отчаянный крик в полной тишине, перебиваемый лишь слишком громким тиканьем часов, как будто кто-то властный выключил все остальные звуки, уменьшив до минимума.       Следующие десять минут показались Зонтику сущим кошмаром.       Вару бегал за ним с этой ёб@ной банкой краски, размахивая кисточкой направо и налево, от чего во все стороны разлетались сотни брызг. Они попадали на пол, стены, мебель и клонов, оседая жуткими пятнами. Запах стоял удушающий. От него в носу появилось жжение и першение в горле, дышать стало затруднительно.       Вару не желал отставать от Шестого ни на шаг, он мазал краской по спине, волосам и плечам, в общем, по всему, до чего дотягивалась рука Вару.       И каждый раз, когда кисточка касалась кожи, Зонтик вздрагивал. Краска по ощущению была липкой и холодной, резкий химический запах наполнил комнату и стоял удушливый комком в легких, не давая нормально вдохнуть.       — Зоньтя, ну куда же ты! — механически хохотал Вару, сдавливая шаг. — Да стой ты смирно. —       Он делал паузу, чтобы затем продолжить. — Ты же такой красивый будешь! — И снова резкий и сухой хохот, как будто записанный с старую пленку.       Зонтик уже метался по всей комнате, пытаясь спрятаться между мебелью, он спотыкался о ножки стульев в попытках увернуться, но Вару был быстрее, будто бы вкачал всё в ловкость.       Краска брызгами попадала на лицо, стекала по шее и пачкала новую одежду, она стекала по спине, смешиваясь с холодным потом. Зонтик чувствовал резкий химический запах с нотками ацетона, он бил в нос, заставляя кашлять. В глазах защипало, по щекам потекли слёзы, смешиваясь с зелёной краской       В груди зонтика с каждым мгновением, с каждым метром рос ужас, липкий, холодный, сковывающий. Ему казалось, он чувствовал себя словно загнанный зверь в сезон охоты, он был совершенно беспомощным перед этой бессмысленной жестокостью.       — Да почему он это делает? — от осознания происходящего на глазах выступили слезы, а в голове металась мысль. — Это вару, он же не может так… Или может? Что с ними всеми случилось?       Ромео, не обращая внимания на происходящее, листал журнал и даже когда несколько страниц были забрызганы краской, не поднял взгляд.       Габриэль, почти сидя на подоконнике, вдруг начинает говорить, отчего зонтик застывает, смотря на него.       Но голос Габриэля искажается и становится глубже, будто нечто:       — Страх — это отражение в зеркале. Мы все — лишь тени самих себя. Тени, которые хотят стать реальностью…       Его голова поворачивается к Зонтику слишком резко, с щелчком, как у куклы. Глаза тоже черные — без белков, без зрачков.       Зонтик потрясенно отступает назад, голос срывается на шепот:       — Габриэль? Ромео? Феликс? Вы меня слышите?! — руки сами обхватывают тело, слезы застилают взор.       Страх смешивался с обидой, обида с растерянностью, растерянность превращалась в тревогу, и та захватывала всю внутренность, адреналин заставлял закипать кровь, а сознание металось в попытках найти выход.       Теплая кофта расстегнулась от бега и осталась валяться где-то на полу, тонкая футболка совершенно не защищала от краски.       Тиканье часов звучит всё громче, совершенно перекрывая остальные звуки.       Перед глазами начали плыть пятна, а контуры предметов размываться. Зонтик начинает задыхаться, не физически, хотя и это тоже, но удушье было чем-то другим, словно в одно мгновение воздух стал слишком густым, чтобы сделать хоть вдох, словно на его горле медленно затягивалась удавка.       Руки шестого дрожали, в горле пересохло, сердце билось настолько часто, что, казалось, сейчас не выдержит ужаса бытия и остановится навсегда.       В тот самый страшный и, казалось, ужасный миг, когда ноги Зонтика от усталости подкосились, а он опустился на колени, не имея возможности нормально вздохнуть от чувства поступающей к горлу тошноты и сильного головокружения.       Дверь распахнулась. В комнату ворвался опьяняющий поток чистого воздуха, от которого у шестого ещё сильнее закружилась голова.       В гостиную зашёл Пик, а за ним следом Курумаку и Данте.       Пространство тут же разрезал крик: — Вару, прекрати немедленно!» — рявкнул Пик так, что шестой вздрогнул.       Феликс, Габриэль и Ромео медленно приходили в себя. Вару не считал происходящее чем-то ужасным, но из-за крика в нем возникло странное чувство всего на мгновение, и его тело само собою дёрнулось.       Так что Вару, вместо того чтобы остановиться, сделал последний шаг к Зонтику и… опрокинул на него всю баночку с краской.       Почти полная банка с краской наклонилась, и тошнотворно зеленная жижа под действием гравитации с тихим звуком выплеснулась на поднятую голову Зонтика. Тот уже было хотел подняться и потому совсем не ожидал такого.       Руки сами как-то закрыли лицо, а зеленая масса хлынула с головы на плечи и потекла по спине, окрасила руки и футболку в зеленый и закапала на пол.       И там, где краска покрыла кожу толстым слоем, появилось жжение и покалывание.       Зонтик испуганно замер, он почувствовал, как краска медленно, словно издеваясь, стекала по волосам и шее, впитывалась в одежду. В нос ударил такой резкий и химический запах, что глаза сразу заслезились, а всю внутренность обожгло чем-то горячим, словно он сломал целую ложку самого острого перца на земле.       В один миг мир вокруг начал расплываться, а звуки оказались приглушенными, будто доносились из-под толщи воды.       Пол качнулся под ногами, как будто он оказался на палубе во время шторма, в глазах резко потемнело, а голова закружилась так сильно, что Зонтику пришлось опереться о край стола, но измазанные в краске пальцы руки не дали нужной опоры, скользя и оставляя зеленые полосы.       Он уперся ими сильнее, мысленно произнося одно и тоже:       — Дыши… — шептал он про себя. — Просто дыши. —       Но это не помогало, воздух всё также казался густым, почти твёрдым, горло нещадно жгло, а в носу щипало от запаха краски.       Ноги подкосились, и он точно упал, если бы не подхвативший его Данте.       — Как плохо… Я не могу дышать… — с усилием прохрипел он, теряя сознание

***

      Где-то на грани сознания он услышал собственное сердце, оно билось ровно, мерно, и этот стук отдавался барабанным боем в ушах. Где-то далеко, будто сквозь толщу воды, доносились голоса:       — Он без сознания! — голос Данте звучал встревоженно, искаженный расстоянием.       Отравление парами краски… — в холодном и рассудительном голосе он узнал курумаку.       Резкий запах нашатыря заставил закашляться и прийти в чувства. Зонтик с трудом приподнял тяжелые веки, но всё равно ничего не увидел. Перед глазами повисла странная мутная пелена, она была как туман над рекой, видеть он видел, но только силуэты, разобрать, кто есть кто, у него не было ни сил, ни желания. Вокруг мелькали размытые пятна: белое, темное, серое, иногда мелькал яркий солнечный луч или какой-то яркий цвет.       — Дыши, дыши глубже. — Услышал он успокаивающий голос Данте, зонтик расслабился, главное, что он был рядом и успокаивал.       Не прошло и пяти минут, как он почувствовал, что его приподняли и понесли куда-то.       Затем теплая вода и мягкая, кажется, насыщенная губка, та скользит по коже, едва касаясь, но всё равно смывая липкую краску, а чьи-то руки мягко, но уверенно поддерживают его, позволяя опереться на них.       Он ощущает, как сильно жжет кожу на щеках и шее, как начинают катиться слезы, смешиваясь с водой.       Затем слышит голос Феликса, тот какой-то тихий: «Почти всё, осталась только спина». —       Футболка приподнимается, она вся пропиталась краской и теперь с трудом отстает от кожи. Порыв холодного ветра врывается в ванную, наверное, кто-то зашел к ним. Зонтик вздрагивает, когда холод касается кожи спины.       И вдруг он замечает, что все тело пробивает мелкая дрожь, а зубы стучат, ему вдруг очень холодно, дрожь пробирает до самых костей, он пытается сказать, что ему холодно, но голос настолько тихий, что его неслышно.       Кто-то протирает его спину влажной губкой, при этом неосторожно дергает, в этот момент острая пронзительная боль вспыхивает огнем по коже.       Он вскрикивает, надрывая голосовые связки, и выгибается дугой, и только затем проваливается в объятия тьмы, где нет ни боли, ни холода.       Проходит какое-то время, когда он снова приходит в сознание, появляется холод, следом приходит понимание положения собственного тела в пространстве и осознание, где он.       Тишину нарушают негромкие голоса, шепот и шорох упаковки.       — Таблетки действуют слишком медленно и на восемнадцать процентов неэффективно, придется сделать инъекцию сильного обезболивающего для стабилизации состояния и снятия боли. — Слышится голос курумаку, затем он звучит ближе, где-то справа: «Данте, держи его крепче».       Укол в бедро, сначала игла входит под кожу, а потом прохладная жидкость, приносящая боль и жжение, от этого немеет бедро.       Лекарство действует не сразу, боль остается ещё долгое время, пульсирует и искрится, отдает в спину и в виски. Зонтик чувствует осторожные и нежные прикосновения к спине, что-то прохладное, медленно покрывает кожу мазью, та слегка пощипывает, но эффект успокаивает.       В голове вспышка осознания: «Антисептик», наконец, понимает он. Следом за мазью приходит мягкое давление салфеток и шуршание бинтов. Каждое прикосновение отдаётся лёгкой болью, но постепенно она притупляется, почти исчезает.       Курумаку что-то бормочет, зонтик не знает, что тот считает секунды и проверяет давление. Зонтик лишь чувствует, как теплые пальцы курумаку касаются его запястья, а затем и лба.       — Температура немного понижена, — констатирует тот. — Ему холодно. Габриэль, принеси, пожалуйста, одеяло. —       Затем приходит ощущение тепла, мягкое и тяжёлое одеяло накрывает его плечи, укутывает, заставляя расслабиться. От этого дрожь начинает стихать, и хотя холод всё ещё цепляется за кончики пальцев и ступни, ему постепенно становится тепло.       — Готово, — голос курумаку звучит где‑то над головой. — Теперь ему нужен только отдых. Данте, помоги уложить его в постель.       Теплые и сильные руки поднимают его, несут и укладывают на кровать. Под спиной матрас мягкий, спасительный, он чувствует, как кто-то поправляет подушку и накрывает одеялом до подбородка.       Боль чувствуется всё меньше и реже, теперь даже обычные прикосновения и небольшое шевеление не приносит за собой ту страшную боль.       Под действием обезболивающего и сильной усталости мысли начинают путаться, голоса вокруг становятся тише, сливаясь в ровный гул.       Последнее, что слышит Зонтик, это то, как курумаку раздает указания про температуру и про то, что сон лучше лекарства.       Данте неслышно садится рядом, легкое прикосновение к коже — это он берет его руку в свою. Тепло его ладони — единственное, что остаётся реальным в этом мире, который медленно растворяется в полудрёме.       Зонтик закрывает глаза. Дыхание выравнивается. Он ещё слышит, как в соседней комнате Феликс и Габриэль что‑то обсуждают, как Пик продолжает говорить с Вару, но уже тише, спокойнее. Затем всё это отдаляется, неслышно уходит куда-то в даль.       Последнее, что он чувствует, это как Данте слегка сжимает его руку, отчего наконец Зонтик проваливается в глубокий, спасительный сон.