Первый день

Со стороны всё выглядит как сказка. Деньги, путешествия, дорогая одежда, лучшие рестораны мира, фотографии в глянцевых журналах, где все улыбаются и выглядят так, будто жизнь это один большой праздник. Люди листают эти журналы, натыкаются на очередную красивую картинку и думают: вот это да, вот это повезло. Они просто не видят, что за картинкой. Конечно, бывает по-разному. Есть родители, которые таскают детей за собой по всему миру и при этом реально любят их, находят время даже тогда, когда его нет, звонят каждый день, приезжают на школьные спектакли, помнят про дни рождения без напоминаний помощников. Такие тоже есть, и это важно уточнить, потому что иначе будет нечестно. Но есть и другие. Те, для которых ребёнок это что-то, что случилось. Не то чтобы они его ненавидят, просто он не вписывается в их жизнь так органично, как им хотелось бы. Съёмки, контракты, премьеры, перелёты, снова съёмки. Дети в этом графике занимают место где-то между «надо бы позвонить» и «попрошу помощника отправить подарок на день рождения». Вивьен Дюваль была именно из таких. Она была против беременности с самого начала. Говорила это прямо, без обиняков, что было, пожалуй, единственным честным, что она делала в этой истории. Ей было двадцать три года, она была молодой, красивой и только начинала по-настоящему взбираться наверх в своей карьере. Беременность означала паузу в съёмках, изменения в теле, которое было её главным рабочим инструментом, и ребёнка, которого она не планировала и не хотела. Люк Дюваль хотел. Очень хотел, и он был достаточно убедительным человеком, чтобы Вивьен в итоге согласилась. Люк был хорошим архитектором с небольшой мастерской в Лионе и большими руками, в которых всегда была графитовая пыль от карандашей, которую он никак не мог до конца отмыть. Когда Селин родилась, Вивьен восстановилась быстро и вернулась к съёмкам раньше, чем ожидали врачи. Ребёнком занимался Люк, няни и репетиторы в разное время, но главным человеком в жизни маленькой Селин был именно он. Он забирал её из студии, когда Вивьен задерживалась на съёмках, что случалось часто. Он читал ей вслух по вечерам, делал с ней домашние задания, хотя она тогда ещё училась на дому, смотрел с ней мультфильмы по выходным и смеялся над шутками, которые были смешны только им двоим. Когда они шли куда-нибудь вместе, он брал её за руку. И она шла рядом и думала, что, кажется, именно ей не страшно совсем ничего, пока эта рука рядом. Ей было десять лет, когда эта рука исчезла. Авария случилась на обратном пути из мастерской. Взрослые рассказали ей об этом позже и зачем то уточнили, что всё произошло быстро. Она так и не поняла, кому это должно было помочь. Ей точно не помогло. Вивьен на похоронах выглядела именно так, как должна выглядеть вдова. Чёрное платье, тёмные очки, ни одного лишнего движения. Журналисты толпились у ворот кладбища и снимали её, и на следующий день все эти снимки появились в изданиях с одной и той же подписью. «Вивьен Дюваль прощается с мужем». Маленькую Селин на этих снимках почти не было видно. Она стояла чуть позади и держалась за рукав чужого пальто, потому что рядом не было никого, за кого можно было держаться по настоящему. Через восемь месяцев Вивьен вышла замуж за Бернара Кастеля, богатого владельца строительной компании. На вопросы журналистов отвечала, что сердцу не прикажешь, и улыбалась той улыбкой, которую Селин знала наизусть. Селин официально жила с матерью. Но мать была на съёмках, на премьерах, на встречах с новым мужем и его деловыми партнёрами. А Селин была с людьми, которым за неё платили. Семья, поняла она позже, это не те, кто любит. Это просто те, кто тебя родил. Всё остальное было бонусом, который ей не достался. Шесть лет прошло с того ноября. И вот теперь она вернулась в Париж. Мать тоже здесь, Тео упомянул об этом вчера вечером, мимоходом, не подозревая, что попадает в больное место. Селин сидела на кухне с кофе и смотрела в окно. Утро было серым и тихим, улица внизу только просыпалась. Пожилой мужчина с маленькой рыжей собакой, которая деловито обнюхивала каждый сантиметр тротуара. Женщина в зелёном плаще с багетом под мышкой и телефоном у уха. Двое студентов на велосипедах, которые что-то кричали друг другу на ходу и смеялись над чем-то своим. Она сделала глоток кофе и поморщилась. Слишком крепкий, она перестаралась с дозой, но переделывать не стала. Телефон на столе тихо завибрировал. Сообщение от Тео: «Доброе утро. Машина в 9:30. Студия Lumière, десятый округ. Адрес скинул на почту. Всё готово.» Она посмотрела на время. Половина восьмого. Поставила кружку в раковину, ополоснула и пошла в ванную. Ванная в квартире была большой. Зеркало во всю стену над раковиной, хороший свет, полки с базовыми принадлежностями, которые заранее заказал Тео. Она провела ладонью по холодному мрамору столешницы, открыла кран и умылась холодной водой, не горячей, по привычке. Она посмотрела на себя в зеркало. Без макияжа она выглядела моложе, чем на экране. Темные круги под глазами после перелёта ещё не совсем прошли, кожа бледноватая, волосы растрёпаны после сна. Обычная девчонка шестнадцати лет, которую никто бы не узнал на улице в таком виде. Иногда ей это нравилось. Она убрала волосы в хвост, умылась ещё раз и пошла одеваться. В студию она приехала в двадцать минут десятого, немного раньше, чем договаривались. Тео встретил её у входа, в тёмном пальто с блокнотом под мышкой и двумя телефонами одновременно, один у уха, второй в руке. Он поднял взгляд, когда она подошла, и кивнул, продолжая говорить в трубку. Она подождала. — Да, подтверждаю. Всё, пока, — он убрал телефон и наконец нормально посмотрел на неё. — Доброе утро. Как спалось? — Нормально, — сказала она. — Клод Журне уже внутри, — он открыл дверь и пропустил её вперёд. — Команда хорошая, я посмотрел их предыдущие работы. — Посмотрим, — сказала она, входя. Внутри здание оказалось совсем другим, чем снаружи. Огромное открытое пространство с высокими потолками и металлическими балками, беленые кирпичные стены, деревянный пол, отполированный до мягкого блеска. В дальнем конце уже шла работа: двигали осветительные приборы на стойках, натягивали белый бесшовный фон, кто-то тащил большой отражатель и на ходу чуть не задел другого человека, тот ругнулся, первый извинился не оборачиваясь. Обычный съёмочный хаос, который она знала наизусть. Клод Журне подошёл к ней сам. Невысокий мужчина лет пятидесяти, совершенно белые волосы, несмотря на возраст не делающие его старым, а наоборот, какие-то очень точные серые глаза, которые смотрели на неё так, будто уже снимали. Он был в простой тёмной рубашке с закатанными рукавами и джинсах, без ничего лишнего, что ей сразу понравилось. — Селин, — он протянул руку, она пожала. — Рад, что вы согласились. — Тео передал предложение, я приехала, — сказала она просто. — Увидел вас в «Точке невозврата». — Он говорил без лишних предисловий. — Там было что то в вашей внешности, что подошло под концепцию. Захотел попробовать. — Что за концепция? — спросила она. — Покажу. Проще увидеть, чем объяснять. Идёмте, познакомлю с командой.​​​​​​​​​​​​​​​​ Она кивнула. Визажиста звали Николь, молодая женщина с вечно растрёпанным пучком на голове и кистями, торчащими из кармана фартука. Она усадила Селин в кресло у большого зеркала, включила лампы по периметру и начала работать быстро и уверенно, почти не разговаривая. Некоторые визажисты считали своим долгом болтать без остановки, Николь молчала и делала дело, изредка только просила повернуть голову чуть левее или чуть поднять подбородок. Макияж вышел лёгким, почти незаметным: ровная кожа, акцент на ресницах, чуть светлее скулы. Украшения принесли в белых бархатных коробках на небольшом подносе: тонкие золотые цепочки разной длины, серьги с небольшими бриллиантами, браслет с одним маленьким камнем цвета дымчатого кварца. Николь надела их аккуратно, поправила цепочки, отступила и посмотрела в зеркало с видом человека, которому нравится результат. — Хорошо, — сказала она тихо, скорее себе. Первый образ был простым: белая шёлковая рубашка с чуть расстёгнутым воротом, светло-серые широкие брюки, волосы распущены. Селин встала с кресла, одёрнула рубашку и подошла к месту съёмки. Белый бесшовный фон, два больших источника света с боков и один мягкий сверху, всё поставлено чисто и аккуратно. Клод встал за камерой, посмотрел в видоискатель, потом поднял взгляд на неё. — Не смотрите в камеру, — сказал он. — Смотрите мимо. Левее. Она посмотрела левее, туда, где была просто белая стена. Камера щёлкнула. — Вот, — сказал Клод тихо, почти про себя. — Вот именно это. Они работали около трёх часов с небольшим перерывом на кофе. Меняли образы: сначала белая рубашка, потом тёмно-синее платье с открытыми плечами, потом что-то более строгое, жакет и узкие брюки. Меняли расположение в студии, переходили от белого фона к кирпичной стене, потом к окну с рассеянным дневным светом. Клод работал тихо и точно, давал короткие команды и давал ей пространство, не дёргал каждую секунду, не переставлял как манекен. В конце, когда группа начала убирать оборудование, Агнес Лебланк подошла с планшетом и показала несколько кадров прямо с карты памяти, предварительных, ещё без обработки. Селин смотрела на них молча. На одном кадре она стояла у окна, смотрела куда-то в сторону, волосы чуть сдвинулись от её движения и золотая цепочка поймала свет. — Хорошо, — сказала она наконец. — Очень хорошо, — поправила Агнес, и в её голосе была та сдержанная удовлетворённость человека, который получил именно то, чего хотел, и даже немного больше. После съёмок Тео предложил отвезти её домой сразу, но она покачала головой. — Пройдусь немного. Он посмотрел на неё с видом человека, который хочет сказать что-то про расписание, но сдержался. — Хорошо. Пьер будет рядом. Пьер, охранник, немногословный мужчина лет сорока пяти с лицом человека, которого очень трудно удивить, уже ждал у входа. Они обменялись кивками, и она вышла на улицу. Послеполуденный Париж встретил её холодным ветром и бледным осенним солнцем, которое выглядывало между облаками неуверенно, как будто ещё не решило, стоит ли. Она подняла воротник пальто, сунула руки в карманы и пошла вдоль улицы без особой цели, просто идти. Пьер шёл в нескольких шагах сзади, бесшумно и неотступно. Париж был живым и немного хаотичным, с узкими тротуарами, где приходилось уступать дорогу встречным прохожим, с запахами кофе из открытых дверей кафе и свежего хлеба и мокрого осеннего камня, с разговорами на французском, быстром и разговорном, совсем не похожем на тот аккуратный французский, на котором говорили в её окружении. Она шла, поворачивала там, где казалось интересно, иногда останавливалась, чтобы посмотреть на что-нибудь во дворе, открытом через старую арку. На одной из улиц наткнулась на маленький цветочный магазин, витрина которого была до отказа забита охапками цветов, вываливавшихся прямо на тротуар в вёдрах и корзинах. Хозяйка, пожилая женщина с полной фигурой и белым фартуком поверх тёмного свитера, расставляла вёдра и негромко что-то напевала себе под нос. Селин остановилась. Цветы были красивые. Особенно одни, тёмно-бордовые с почти чёрными краями лепестков. — Это анемоны, — сказала хозяйка, подняв взгляд и заметив, куда она смотрит. — Последние в этом сезоне. — Красивые, — согласилась Селин. — Хотите? Она секунду помолчала. Покупать цветы в квартиру, которую она считает временной, было не особо практично. Но анемоны были красивыми. — Да. Хозяйка завернула небольшой букет в коричневую бумагу, перевязала бечёвкой и протянула ей, взяв деньги. Потом посмотрела на неё с тем тёплым любопытством пожилых людей, которым уже не нужно притворяться, что они не разглядывают незнакомцев. — Приезжая? — Да. Вчера только. — Надолго? — Несколько месяцев. Хозяйка кивнула. Дома она переоделась, умылась и уселась на подоконник с телефоном, поджав ноги. Завибрировало сообщение. Она посмотрела на экран, думая, что от Тео. Но нет. Мать. «Тео сказал, съёмки прошли нормально. В понедельник коллеж, не опоздай.» Селин смотрела на экран. Не «как ты». Не «позвони». Просто напоминание, которое могла бы прислать любая секретарша. Она убрала телефон, слезла с подоконника.​​​​​​​​​​​​​​ и пошла на кухню ставить чайник. Коллеж Франсуа Дюпон оказался именно таким, каким она его представляла по фотографиям, которые нашла в интернете. Ничего особенного. Она приехала в понедельник утром с Пьером, попросила его подождать у ворот и пошла сама. Двор был полон людей. Группки учеников стояли везде: у стен, у скамеек, у входа, разговаривали, смеялись, кто-то бегал, кто-то сидел на ступеньках с телефоном. Обычное начало школьного дня, только для неё это был первый школьный день в жизни в полном смысле слова. До этого был только домашний репетитор, индивидуальные занятия, никаких классов и одноклассников. Селин шла через двор, и несколько человек обернулись. Сначала один, потом другой, потом кто-то толкнул соседа и что-то шепнул. Она остановила первого попавшегося ученика в коридоре. — Где кабинет директора? Тот обернулся, и лицо у него сделалось такое, как будто он не сразу понял, что видит то, что видит. Потом всё таки сказал: — Второй этаж, в конце. Она поблагодарила и пошла. Дверь директорского кабинета была закрыта. Она постучала. — Войдите. Мсье Дамокль поднял глаза от бумаг и на секунду замер. Совсем чуть чуть, но она заметила. Потом он вернулся к обычному выражению лица, спокойному и немного усталому. Большие чёрные брови, янтарные глаза, белые усы над бородой с проседью. Коричневый костюм, светлый галстук. — Дюваль Селин, — сказал он. — Добро пожаловать. Я предупредил мадам Бюстье о вашем приходе. Она сейчас спустится и проводит вас в класс. Он сделал паузу. — Если возникнут вопросы, моя дверь открыта.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Спасибо, — сказала Селин. Она села на стул у стены и стала ждать. Мсье Дамокль вернулся к бумагам. В кабинете было тихо. Через несколько минут в дверь постучали и вошла женщина лет тридцати пяти, невысокая, с собранными волосами и стопкой тетрадей под мышкой. — Селин? — сказала она и улыбнулась, немного осторожно, как улыбаются, когда не знают, как правильно себя вести. — Я мадам Бюстье. Идёмте, я провожу вас в класс. Селин встала, кивнула мсье Дамоклю и вышла следом за ней.​​​​​​​​​​​​​​​​