Часть 9

      Андрей сидел на веранде, смотрел на море и уже не пытался читать. Книга лежала закрытой, пальцы машинально гладили обложку, но мысли были далеко — там, в комнате, где спала Ира.       Ветер с моря был густым, пах солью и водорослями. Он шевелил страницы забытой книги, трепал край поло, путался в волосах. И уносил время. Андрей не знал, сколько просидел так — может, полчаса, может, час. Время здесь текло иначе.       Из дома донёсся звук — скрип половицы, шорох ткани. Он замер. Прислушался.       Шаги. Медленные, сонные, босые по деревянному полу. Потом пауза — видимо, она остановилась в дверях, щурясь от солнца.       Андрей обернулся.       Ира стояла на пороге. Сонная, растрёпанная, в этом длинном платье цвета слоновой кости, помятом после сна. Волосы разметались по плечам, на щеке — след от подушки, красноватый, тёплый. Глаза ещё не открылись до конца, смотрели на него сквозь ресницы — мутно, доверчиво, совсем не так, как она смотрела обычно.       Она щурилась от солнца, и ветер с моря трепал её волосы, бросал рыжие пряди на лицо. Она не убирала. Просто стояла и смотрела на него — такая... домашняя. Такая живая.       И у Андрея внутри что-то ёкнуло. Сжалось где-то под рёбрами — остро, сладко, больно. То самое чувство, которому нет названия, но которое сильнее любых слов.       — Ты чего? — спросила она хрипло. Голос после сна — низкий, чуть надломленный.       — Ничего, — он не отводил взгляд. — Смотрю.       — На что?       — На тебя.       Она отвела глаза. Спрятала улыбку в плечо — чистое, интимное движение. А потом сделала шаг вперёд, вышла на веранду. Босые ноги ступали по тёплому дереву осторожно, будто пробуя мир на ощупь. Подошла к столу, села на лавку рядом с ним — близко, но не касаясь. Потянулась, зажмурилась.       — Хорошо здесь, — сказала она. — Ветер...       — Тёплый...       — Да, — она коснулась плеча, там, где расположились синяки. — Кажется, заживает.       — Помогает?       — Помогает.       Она ещё раз потянулась, повела плечами, и Андрей поймал себя на том, что смотрит на это движение — как платье скользит по коже, как ветер играет выбившимися прядями, как она щурится на солнце, совсем как кошка.       Ира поймала его взгляд. Усмехнулась.       — Налюбовался?       — Нет, – он немного смутился от такого прямого вопроса и подумал: в этом вся Шумская – чётко, конкретно, провокационно. Но взгляд не отвёл.       Она фыркнула. Отвернулась к морю. Но в уголках губ пряталась улыбка.       Андрей потянулся к бутылке, стоящей на столе. Та самая, от Настасьи, тёмная, тяжёлая. Молча разлил вино в два бокала — один поставил перед ней, другой взял сам.       Ира посмотрела на бокал, потом на него.       — А мы уже можем?       — А мы уже здесь.       Шумская усмехнулась, взяла бокал, покрутила в пальцах, глядя, как насыщенно-бордовая жидкость плещется о стенки.       — За что пьём?       — За сегодня.       — А что сегодня?       — Разве не стоит выпить за день без убийств и трупов?       Она посмотрела на него. В её глазах виделось понимание.       — Хороший тост, — сказала она тихо.       Они чокнулись. Звон стекла растворился в шуме моря.       Ира сделала глоток и закрыла глаза. Чуть заметно улыбнулась.       — Вкусное, — сказала она. — Очень.       — Настасья знает толк.       — Настасья знает, кого сватать.       Андрей поперхнулся. Ира засмеялась — звонко, открыто, запрокинув голову. Волосы упали на спину, открывая шею, край синяка, тонкую ключицу.       — Ты сейчас...       — Я просто констатирую факт.       Он смотрел на неё — смеющуюся, живую, с вином в бокале и солнцем в волосах. И внутри снова сжалось. Тепло. Больно. Хорошо.       — Ирка, я тебя не узнаю… Ты такая невероятная! Такая… живая.       Она перестала смеяться и посмотрела на него долгим взглядом. А потом вернулась к морю.       — Пей уже, — немного ворчливо ответила она. Но в голосе не было протеста. Только тепло.       Он сделал глоток. Она — тоже. Южное, домашне вино пробежалось по телу, оттолкнулось где-то в пятках, участило сердцебиение и оставило лёгкое цветочное послевкусие, делая ноги немного ватными.       Море шумело. Ветер трепал волосы. Они сидели рядом, пили вино и молчали.       Когда солнце уже начало клониться к закату, но было ещё тепло — так по-особенному тепло, когда воздух становится густым и тягучим, как разогретый мёд, – они спустились к самому берегу.       Андрей нёс плед и сумку с остатками базарных покупок. Ира шла рядом, босиком, приподнимая платье почти на уровень колен. И ветер с моря бросал её волосы то на лицо, то на плечи.       Они выбрали место — небольшой пологий участок у самой воды, где песок был ещё влажным после отлива, но уже прогретым солнцем. Андрей расстелил плед, достал вино, сыр, виноград, персики.       Ира опустилась на плед, выдохнула, вытянула ноги. Смотрела на море.       Андрей сел рядом. Открыл бутылку, разлил вино в те же бокалы, что и на веранде.       Молчали.       Море дышало. Солнце золотило воду, превращая её в расплавленный металл.       Ира отставила бокал, откинулась назад, оперлась на локти, запрокинула лицо к небу.       — Я и забыла, как это бывает, — сказала она. — Сидеть и ничего не делать. Просто сидеть.       — Ты умеешь?       — Не умею, — она усмехнулась. — Но учусь.       — Хороший учитель?       — Пока не жалуюсь.       Высоков улыбнулся. Тоже откинулся назад, лёг на плед, глядя в небо. Шумская последовала его примеру — легла рядом, на спину, плечом к плечу.       Небо над ними было огромным, бесконечным, уже тронутым розовым. Облака плыли медленно, лениво, как будто тоже наслаждались этим вечером.       — Смотри, — сказал Андрей. — Облако похоже на дракона.       — Где?       — Вон там. Видишь, хвост изогнутый?       — А, — она прищурилась. — Похоже. А вон то — на корабль.       — Точно.       Они лежали, смотрели на облака и молчали. Молчание было лёгким, даже игривым.       Потом Ира вдруг спросила:       — Ты, правда, совсем не злишься на неё?       Сначала он даже не понял, о ком идёт речь. Голос тихий, будто невзначай. Но Андрей знал — невзначай у неё ничего не бывает. Доктор помолчал, глядя в небо.       — Нет, — сказал наконец. — Не злюсь.       — Почему?       — Потому что Вера — жертва. Не меньше тех девушек.       — Она чуть не посадила тебя в тюрьму.       — Она думала, что я её предал. Для неё это было правдой.       — Это не правда.       — Для меня — нет. Для неё — да.       Ира повернула голову, посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — не вопрос, не сомнение. Что-то другое.       — Ты всегда так.., — она замолчала, подбирая слово.       — Что?       — Понимаешь.       Он пожал плечами.       — Это моя работа.       — Это не работа. Это ты.       Он повернулся к ней. Их лица были близко — слишком близко. Она не отвела взгляд.       — Может быть, — сказал он тихо.       — Ты знаешь, что она влюблена в тебя?       — Знаю.       — И ты ничего не сделал?       — А что я должен был сделать?       — Не знаю. Отшить её сразу, чтобы не надеялась, как-то намекнуть, что её чувства неуместны. Если, конечно, у тебя у самого не…       Он усмехнулся.       — Ты бы отшила?       — Я? — она хмыкнула. — У меня другие методы.       — Какие?       — Пара фраз, после которых желание приближаться отпадает навсегда.       — Работает?       — Всегда.       Он улыбнулся. Снова посмотрел в небо.       — У меня так не получается. Я не умею быть жёстким с людьми, которые ко мне тянутся. Даже если это неправильно.       — Это слабость.       — Это слабость, — согласился он. — Но она же — и сила.       — В чём?       — В том, что люди мне доверяют. По-настоящему. Не потому что боятся, а потому что знают — я не сделаю больно.       Она молчала, смотрела на облака.       — А она доверилась убийце в баре, — сказала вдруг. — И чуть не погибла.       — Да.       — И ты всё равно не злишься?       — Не злюсь. Я жалею.       — Жалость — плохое чувство.       — Нет. Жалость — это про то, что ты видишь чужую боль. А видеть чужую боль — это не плохо.       Она помолчала, потом повернулась к нему и прищурилась, не лукаво, а с какой-то догадкой.       — А ты меня жалеешь?       Он посмотрел на неё, моментально понимая, о чём она сейчас спрашивает.       — Нет, — сказал он твердо. — Тебя — нет.       — Почему?       — Потому что ты сильная. Потому что ты справишься. Потому что ты уже справляешься, — повисла пауза. — Потому что жалость — это про тех, кто слабее. А ты — нет.       Она отвела взгляд. Снова на небо.        – Ты филигранно уходишь от ответа…       Море шумело. Солнце садилось. Они лежали рядом на пледе, смотрели в небо и молчали.       – Ты не представляешь, что я чувствовала, когда она пришла в отдел с этим заявлением.., – Шумская упорно не хотела называть девушку по имени.       – И что ты чувствовала? – Андрей повернулся к ней, приподнимаясь на локте.       – Мы, конечно, не поверили. Знаешь ли, у тебя сложилась такая репутация в отделе… Что даже Бобровский сказал: “Нужно выполнить необходимые процедуры, но, уверен, что результат будет отрицательным”, – она ловко перескочила с “я” на “мы”.       – И почему у меня сложилась такая репутация? – доктор будто искренне не понимал или изо всех сил делал вид.       – Ты серьёзно? – вскинула брови Ирина и тоже приподнялась, тут же немного скривившись от боли. – Ты настолько не замечаешь ничего вокруг, что не ясно очевидное?       – Ира.., – Высоков попытался её мягко остановить. Очень не хотелось портить этот вечер выяснениями отношений, которые – он знал – ни к чему хорошему не приведут, потому что он не сможет дать ей ответ на давно возникший вопрос.       — А ты знаешь, что я тогда подумала, когда просила тебя сдать в пакет все вещи? — спросила она тихо, тоже немного сбрасывая обороты.       — Что?       — Что если ты сейчас посмотришь на меня с ненавистью... если ты хоть на секунду подумаешь, что я в этом участвую... я не выдержу.       Вместо ответа Андрей сжал её руку и только посмотрел на неё с каким-то полным пониманием.       – Это твоя работа.., – негромко сказал он наконец.       – Работа?! – внезапно взорвалась Шумская.       Пальцы вновь переплелись с его пальцами — исступлённо, почти отчаянно.       — Я усомнилась, — сказала она. Голос был тихим, почти беззвучным. — На секунду. Всего на секунду. Но я...       — Я знаю.       — Ты не злишься?       — Нет.       — Почему?! – она посмотрела на него с вызовом.       — Потому что ты усомнилась не во мне. Ты усомнилась в себе.       Она закрыла глаза. Сделала вдох-выдох…       — Откуда ты..?       — Я тебя знаю, – заявил он и откинулся обратно на спину. – Ты подумала, что между мной и Верой что-то могло быть. Ты решила, что обманулась, трактуя наши с тобой отношения. Ты была зла, потому что до этого считала, что мы с тобой не просто коллеги, что нас связывает что-то большее…       – А нас связывает? – её лицо появилось прямо над ним, перекрывая небо. Он узнал этот взгляд – яростный и холодный одновременно – таким взглядом она добывала признательные показания.       – Нас очень многое связывает, – согласился Андрей, убирая рыжие волосы за ухо. – Мы не просто коллеги – это правда. Мы стали близкими людьми. И меня эта близость немного пугает.., – признался наконец он, очерчивая пальцами её скулу и лоб, на котором красовалась ссадина. – Мне очень приятно… нет, не то слово… я ценю, что ты мне доверяешь до такой степени, что можешь показать свою уязвимость, которую прячешь ото всех. Ты не стесняешься передо мной своих травм, не боишься быть настоящей… И это для меня сейчас самое ценное, что между нами есть.       Ира смотрела ему в глаза, медленно осознавая то, что он говорит. Она буквально растворялась в его прикосновениях, поэтому мозг работал туго, мысль пробивалась сквозь толщу ощущений.       — Ты правда так думаешь?       — Правда.       — Даже после того, как я...       — После того, как ты осталась собой. Со всеми своими сомнениями, страхами, ревностью. Ты не сбежала. Ты не отвернулась. Ты делала свою работу — и делала её правильно. А потом высказала мне всю правду.       Она очень долго молчала, чуть потёрлась к его руке на своей щеке, прикрывая глаза, словно приласкавшаяся кошка, а потом медленно перекатилась обратно на плед.       И он понял, что она испугалась не Веры не того, что между им и аспиранткой что-то могло быть. Она испугалась того, что между ними ещё не произошло, и, возможно, не произошло бы никогда, если бы он в самом деле…