Часть 10

      Они лежали на пледе, смотрели в небо и молчали.       Разговор повис в воздухе — тяжёлый, честный, страшный. Но море дышало рядом, и дыхание это смывало всё лишнее. Оставляло только главное.       — Смотри, — сказал вдруг Андрей.       Ира поднялась.       Солнце касалось горизонта. Огромное, расплавленное, алое. Оно уходило в море медленно, нехотя, и вода горела — золотом, розовым, лиловым.       — Красиво, — шепнула она.       Но он смотрел не на солнце.       Он смотрел, как закатный свет ложится на её лицо. На рыжие волосы, разметавшиеся по плечам. На губы, чуть приоткрытые. На шею, где ещё видны синяки — тёмные, страшные, но уже не такие чужие.       Последний край золота исчез за горизонтом. Стало темнеть. Быстро, как всегда на юге.       Андрей потянулся к сумке, достал персики. Один протянул ей. Она взяла. Персик был огромный, мягкий, с розовым бочком. Она поднесла его к губам — и Высоков замер.       Ирина надкусила. Зубы впились в нежную мякоть, и персик словно вздохнул, выпуская сок.       Андрей перестал дышать. Он видел, как её губы сомкнулись на персике. Как они раздвинулись, впуская мякоть. Как язык мелькнул на секунду, собирая первую каплю сока.       Сок брызнул — тёплый, густой, янтарный — потек по её подбородку, по пальцам, по запястью. Ира подхватила его языком — быстрым, неуловимым движением. Язык скользнул по нижней губе, собрал сладкую влагу, исчез.       — Чёрт, — усмехнулась она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.       Сок всё ещё тек. Она облизнулась снова — медленнее, тщательнее. Язык описал круг по губам — верхней, нижней, снова верхней.       Андрей смотрел. И в этот момент Шуммская поймала его взгляд. Застыла.       — Что? — спросила тихо.       — Ничего, — голос доктора был чуть хриплый. — Ешь.       Пауза. Секунда. Две.       Она усмехнулась — уголками губ, понимающе. Откусила ещё. Медленно.       Сок снова потек. Она вытерла его — теперь осознанно, не торопясь, глядя на Высокова. Пальцы скользнули по подбородку, собрали влагу, и она облизала их. По одному.       Он смотрел на это и не мог пошевелиться.       Она знала. Всё знала.       Андрей отвернулся к морю. Сделал вдох. Налил вина. Рука чуть дрожала. Ирина взяла бокал. Губы коснулись стекла. Те самые губы, на которые он смотрел. Как она пьёт.       — Ты смотришь, — констатировала она.       — Да, – произнес буквально на выдохе доктор, не став отрицать очевидное.       — Почему?       — Потому что не могу иначе.       Ира отвела глаза, улыбнулась в темноту. И от этой улыбки у него снова перехватило дыхание.       Персики лежали рядом. Шумская взяла второй. Снова надкусила. Снова сок. И этот звук — влажный, сочный — ударил мужчину куда-то под рёбра.       Ирина облизнулась, не сводя с него глаз.       — Ир.., — сдавленно произнёс он.       — Что?       Андрей молчал. Смотрел на её губы, на сок, блестящий в темноте, на то, как она дышит — часто, как он сам.       Она ждала.       — Ничего, — сказал он наконец. — Просто... ты невозможна.       — Я знаю.       Она улыбнулась. Чуть-чуть. Почти нежно.       Вино кончилось в бокале. Он налил ещё. Она не возражала.       Сумерки сгущались. Звёзды загорались одна за другой. Море что-то шептало на своём языке…       — Ты делаешь это специально? — спросил Андрей тихо спустя некоторое время. Голос был низкий, чуть хриплый. — Ты меня соблазняешь?       Ира замерла. Персик застыл в её пальцах на полпути к губам. Сок капнул на запястье — тёплая, липкая капля — но она не заметила.       Помедлив секунду, Шумская медленно, очень медленно, поднесла персик ко рту. Надкусила. Не отрывая от него взгляда. Медленно прожевала. Язык скользнул по нижней губе, собирая сок.       И ничего не сказала. Только смотрела на него. В темноте её глаза блестели — то ли отражением звёзд, то ли чем-то другим.       Высоков замер. Ждал. Теперь он.       Она снова надкусила. Снова этот звук, снова язык на губах. И молчание.       Воздух между ними звенел так, что, казалось, ещё мгновение — и он лопнет, разлетится осколками.       Андрей сглотнул.       — Ирка.., — выдохнул он.       Она чуть наклонила вопросительно голову. И снова — медленный укус. Сок потёк по подбородку, и она не вытерла. Оставила так. Пусть течёт.       Андрей смотрел, как капля ползёт по её коже — по подбородку, вниз, к шее, к ключице, туда, где под платьем угадывались синяки.       Она перехватила его взгляд, чуть усмехнулась и не торопясь, провела пальцем по подбородку, собрала сок — и поднесла палец ко рту. Облизнула, глядя на него.       Персик снова оказался у её губ. Сок брызнул — на этот раз сильнее, капля упала на платье, прямо на грудь, впиталась в тонкую ткань, оставив тёмное влажное пятно.       Она посмотрела вниз. Потом на Андрея.       — Ой, — сказала она тихо. И улыбнулась.       Это "ой" прозвучало так интимно, так по-домашнему, так... неожиданно, что у него внутри всё перевернулось.       Шумская не спеша взяла салфетку, промокнула пятно на платье — пальцы скользили по ткани, прижимая её к телу, обрисовывая то, что было под ней.       Высоков смотрел на это движение. На то, как ткань тянется за её пальцами. Как она дышит — ровно, спокойно, будто ничего особенного не происходит. Он чувствовал, что находится в какой-то игре, как в невесомости, но ничего не мог с собой поделать, в том числе понять правила этой игры…       Шумская отложила салфетку. Взяла персик, намереваясь снова надкусить.       Доктор не выдержал.       — Ира, — голос сел совсем. — Ты... ты знаешь, что ты делаешь?       Она посмотрела на него долгим взглядом, облизнула нижнюю губу.       — Знаю, — сказала она тихо.       И снова надкусила.       Воздух стал плотным, как перед грозой.       Она протянула ему персик. Надкусанный, влажный, с каплями сока на розовой мякоти. Прямо к его губам.       — Хочешь? — спросила она.       Голос её был низким, обволакивающим. Глаза блестели в темноте.       Чёрт возьми, он понял эти правила! Андрей смотрел на персик. На её пальцы, держащие его. На сок, стекающий по её запястью. Играем?..       Не отводя взгляда от её глаз, он взял персик. Поднёс ко рту, надкусил именно там, где надкусила до этого она.       Сок брызнул — тёплый, сладкий, с привкусом её губ. Она смотрела, как он жуёт. Как глотает, как облизывается — неумело, не так, как она, но честно.       — Вкусно? — спросила она.       — Да.       — Что именно?       Он замер. Здесь была явно какая-то сноска, мелким шрифтом… Он не прочитал.       Ирина улыбнулась.       — Персик, — сказала она. — Я про персик.       Он сглотнул.       — Я понял.       — Правда, понял?       Она смотрела на него и видела всё. Как дрогнули его ресницы, сбилось дыхание, как пальцы, сжимающие бокал, побелели на костяшках и зрачки расширились — даже в темноте это было заметно.       А внутри неё что-то щёлкнуло.       Понял. Конечно, понял. Он всё понимает. Всегда понимал.       Ира смотрела на него и чувствовала странное, пьянящее, почти забытое чувство. Не власть — она никогда не хотела власти над ним. Что-то другое. Уверенность.       “Это я”.       Мысль пришла неожиданно, но легла в душу твёрдо, как приговор.       Не Вера. Не та девчонка, которая была слепо влюблена в своего научного руководителя. До такой степени влюблена, что не побоялась наврать про секс с ним. Пусть и насильственном – может, это её тайные фантазии – но наврала. Да ещё кому – Ире! – явно зная, какой эффект произведёт своей ложью.       Вера бы не смогла так. Она бы растерялась, покраснела, отвела глаза – Шумская помнила, как девушка не могла толком ответить на её вопросы, всё твердила одно и то же – нет, не решилась бы так смотреть на него, как смотрит она, Ирина, сейчас.       “Это я”.       И от этой мысли возникло не гордость, не торжество. Что-то более глубокое, почти нежность. К себе? К нему? К тому, что между ними наконец-то перестало быть "почти".       Но раньше это понимание пряталось. За профессиональной дистанцией, за анализами, за этим его вечным "я психолог, я наблюдаю".       А сейчас — не спрятаться. Потому что Шумская не даёт.       Ира смотрела на него и чувствовала странное, пьянящее, почти забытое чувство.       “Я могу сейчас сделать с ним всё, что захочу”, – мысль пришла неожиданно — и обожгла.       Всё. Абсолютно всё.       Она видела это по его глазам, по тому, как он дышит, по тому, как его рука дрожит, сжимая бокал. Он был там — на грани. Там, куда она его завела.       “Вот ты какой, Андрей Ильич Высоков, гениальный психолог, который читает людей как открытые книги”.       А она, Ирина Шумская, завела его в самый тёмный угол библиотеки, там, где не видно даже букв...       “Или прочитал — и всё равно попался? Сам захотел. Сам”.       Она чуть наклонила голову, разглядывая его. Как он ждёт. Чего? Её следующего слова? Её движения? Её?       “Я могу дать ему это. Прямо сейчас. Здесь. На этом пледе, под этими звёздами. Он хочет. Я знаю, что хочет. Я вижу. И я могу”.       Мысль скользнула дальше — и вдруг упёрлась в стену.       Но не так. Не подачкой. Не "на тебе, возьми, я разрешаю".       Ирина хотела, чтобы брал он. Сам. Не потому что она позволила, а потому что не мог не взять.       “Потому что это — мы. Не я и не он. А мы”.       И если она сейчас просто даст — это будет нечестно. Это будет... как с Болтневым. Когда она просто дала, чтобы закрыть гештальт. А он — не Болтнев. Он — другое. Он — …       Она выдохнула. Медленно, беззвучно.       Пусть берёт. Сам. Годы работы в следствии научили её ждать.       — Ты слишком много говоришь, — шепнула она.       Андрей не ответил. Только смотрел.       Она улыбнулась. Чуть-чуть победоносно. Но не над ним — над собой прежней, над той, которая столько времени не позволяла себе этого чувства.       “Я могу. Я здесь. Я с ним. И он со мной”.       Осталось только — решиться. Но решаться будет не она. Не сегодня.       Сегодня — только этот взгляд. Только этот воздух. Только эта грань, на которой они оба замерли.