Возвращение

Хогвартс встретил его привычной сыростью камня и гулом Большого зала, но внутри Теодора что-то окончательно затвердело. Лето не стерло из памяти образ Джинни: он всё так же отчетливо помнил тепло её кожи и ту дерзость, с которой она врывалась в его выверенную жизнь. Он помнил, каково это — впервые не думать о завтрашнем дне. Но теперь «завтра» наступило и требовало отчета.Он вошел в зал с безупречно прямой спиной и занял свое место за столом Слизерина. Теодор принципиально не искал её глазами, но кожей чувствовал, где именно она сидит. Джинни заметила его сразу. В её взгляде не было ни тени сомнения — только открытое, почти требовательное ожидание. Она перехватила его у лестницы сразу после ужина, будто этих трех месяцев разлуки и не существовало. — Ты просто исчез, — произнесла она. В её голосе не было обиды, скорее — сжатая пружина напряжения. — Каникулы для того и созданы, чтобы отсутствовать, — спокойно ответил он. — И к чему ты в итоге пришел? Теодор посмотрел на неё так, словно изучал незнакомый предмет. — К тому, что не стоит путать школьные увлечения с чем-то более серьезным. Джинни горько усмехнулась. — Значит, для тебя это было просто увлечение? — Было, — подтвердил он, не отводя глаз. — И, пожалуй, остается. Она замолчала, обдумывая его слова, а затем сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Тогда хотя бы не притворяйся, что всё закончилось. И он не стал притворяться. Их роман возобновился с прежней силой, но его внутренняя суть изменилась. Теодор больше не позволял себе терять равновесие. Он всё так же встречался с ней, целовал её и искал встреч в пустых коридорах, но теперь внутри него выросла невидимая стена, о которой она даже не подозревала. Он был молод, он только открыл для себя вкус женского внимания и не видел причин лишать себя этого удовольствия. Условия закрытой школы, долгие зимние вечера и постоянная близость делали их связь естественной и удобной. Но теперь — строго временной. С этого момента он начал смотреть по сторонам. Он делал это не грубо и не напоказ, а скорее аналитически. Теодор начал невольно отмечать других: тех, кто умел держаться тише, тех, чья осанка была безупречной, и тех, кто понимал ценность молчания там, где Джинни предпочла бы громкий смех. В библиотеке Теодор поймал себя на том, что непривычно долго наблюдает за Полумной Лавгуд. Она читала, полностью погрузившись в книгу, и окружающий шум будто разбивался о невидимый барьер вокруг неё. В её странности, вопреки ожиданиям, не было хаоса. Напротив, она казалась удивительно цельной. Глядя на неё, он внезапно подумал: над такой девушкой не станут смеяться за длинным обеденным столом в его доме. Её отстраненность могла бы стать идеальным щитом. В тот же вечер Джинни поцеловала его — жадно, почти вызывающе, словно пытаясь вернуть его мысли в настоящее. — Ты стал холоднее, — прошептала она, не отстраняясь. — Я просто стал внимательнее, — ответил он. — К кому? Теодор посмотрел на неё так пристально, что она не смогла понять, скрыта ли за этим взглядом ирония или ледяная серьезность. — К будущему, Джинни. Она рассмеялась, но в этом смехе уже не было той искренней, летящей легкости, которая когда-то его зацепила. Она всё еще надеялась. Для неё тот факт, что он по-прежнему выбирал её — пусть тайно, пусть в тенях коридоров, — был доказательством его привязанности. А Теодор уже знал: «выбор» — это слово, которое он приберег для другого момента. И, скорее всего, для совершенно другой девушки.