Глава 5. Напряжение.

Ведя автомобиль по оживлённым дорогам, Шрам периодически отвлекался на телефон — тот звонко и вызывающе уведомлял о новых сообщениях вибрацией и коротким сигналом. Каждый раз водитель бросал короткий взгляд на экран, хмурился, быстро печатал ответ и возвращал аппарат в держатель. Его пальцы с едва заметными мозолями на подушечках двигались быстро и отрывисто — будто каждое сообщение требовало немедленного решения. «Как Комолов», — невольно подумала Арина, вспомнив, как тот вчера практически прилип к гаджету, ни на секунду не выпуская его из рук. Джокер то и дело поглядывал на экран, то хмурясь, то усмехаясь, а потом снова начинал быстро печатать. Только Комолов общался с Настей — по крайней мере так думала Гордеева. А Шрам с кем? Арина невольно подалась вперёд, пытаясь разглядеть хотя бы часть экрана, но угол обзора не позволял. В голове закрутились версии: может, он переписывается с самим Комоловым? Решил оповестить начальство, что приедет не только с Питоном, но и с участковой на хвосте? Она с лёгкостью смогла представить, как Джокер раздражённо печатает ответ — возможно, сидя где‑то в кафе или в чужой машине неподалёку. В воображении Арины возникла картина: Комолов хмурится, барабанит пальцами по столу, потом берёт телефон и строчит сообщение, в котором злится на Шрамова и требует высадить её где‑нибудь по дороге, чтобы не вмешивалась в дела, которые её не касаются. Конечно, Гордеева даже не сомневалась, что Джокер мог такое написать, но лишь с припиской «лучше бы», а не в приказном порядке. Потому что накликать на себя дополнительные подозрения вряд ли захотел бы. Он прекрасно понимал: после такого Арина с него точно не слезет. Взгляд Арины скользнул по профилю Шрама. Он снова бросил взгляд на телефон, на мгновение отвлекшись от дороги, и что‑то пробормотал себе под нос — не то ругательство, не то содержание очередного сообщения. Питон, сидевший рядом, покосился на него, но промолчал. И всё же с Комоловым никогда нельзя было заявлять о чём‑то с полной уверенностью. Слишком уж непредсказуемый. Возможно даже сам для себя. Арина откинулась на спинку сиденья, стараясь скрыть волнение. В груди нарастало знакомое чувство — смесь тревоги и азарта. Автомобиль уезжал всё дальше, петляя по улицам и сворачивая в тихие переулки. Гордеева вдруг подумала, что Джокер, возможно, ждал своих людей в посёлке — где‑то на окраине, в большом доме с видом на Финский залив. Представила, как он сидит за столом на террасе, попивая чай в компании Ворона и Леонида Дятлова, обсуждает дела, посмеивается над чем‑то — может даже над тем же Дятловым. Мысль о посёлке заставила её задуматься и о другом: вряд ли её повезут обратно в город. Значит, придётся либо вызывать такси — что выльется в круглую сумму, учитывая удалённость места, — либо просить Диму забрать её. Арина поморщилась при этой мысли: неудобно в очередной раз отвлекать Рыжова от его сантехнических дел, заставлять бросать всё и мчаться на помощь. Но доверия к нему было куда больше, чем к любому другому человеку. Кроме самых близких, естественно. Дима был надёжным, умеющим хранить секреты. Он никогда не задавал лишних вопросов и почти всегда приезжал, когда она просила. Однако с дороги, ведущей в посёлок, они свернули направо, рассеивая предположения Арины. Она невольно выпрямилась, сильнее вцепившись пальцами в край сиденья. Тревога усилилась, хоть Гордеева и знала, что ни Комолов, ни Шрам с Питоном ничего ей не сделают. И дело даже не в нежелании проходить подозреваемыми по делу об исчезновении или убийстве сотрудника полиции — это было бы слишком грубо, заметно и рискованно. Иногда, но всё же Арина могла с уверенностью сказать, что Джокер всех подряд убивать не станет. Конечно, если «все подряд» не будут вставать у него на пути — или на пути Воронова. Вениамин Сергеевич не прощал ошибок, не терпел помех, не оставлял свидетелей, если те представляли угрозу. И Комолов это знал. Шрам бросил взгляд в зеркало заднего вида. Их глаза на мгновение встретились. Арина не отвела взгляд — смотрела прямо, спокойно. — Далеко ещё? — спросила она ровным голосом, стараясь, чтобы в нём не прозвучало ни тревоги, ни нетерпения. Питон обернулся через плечо и коротко усмехнулся: — Скоро будем. Терпение, Арина Ильинична. Охтинский район остался позади — кварталы с привычными вывесками, знакомыми кафе и магазинами растворились в зеркале заднего вида. Гордеева даже не могла сориентироваться в пространстве, когда машина совершила очередной поворот. Они проехали между торговым центром с яркой, мигающей рекламой и каким‑то офисным зданием в серых тонах, с рядами одинаковых окон, за которыми, казалось, не происходило ничего живого. Затем дорога сузилась, и они оказались на территории будущего жилого комплекса. Название было написано на большом баннере, прикреплённом к ограждению, но прочитать его Арина не успела — машина проехала мимо слишком быстро. Взгляд успел зацепиться лишь за крупные буквы и логотип строительной компании. Комплекс находился в стадии строительства, но ей сразу показалось, что работы здесь не велись уже очень давно. Несколько кирпичных сооружений высотой как минимум в пять этажей стояли с незаконченными фасадами — местами виднелись обнажённые арматурные прутья, местами — неровные участки кладки, будто рабочие бросили всё на середине. Окна без стёкол зияли тёмными провалами, а вокруг валялись груды строительного мусора: мешки с цементом, куски фанеры, успевшие заржаветь трубы. Тишина здесь была другой — не городской, а какой‑то глухой и вязкой. Даже шум двигателя казался слишком громким и неуместным. «Чего он тут забыл вообще?» — задалась вопросом Гордеева, с недоумением рассматривая кирпичные сооружения. Она медленно обвела взглядом территорию, пытаясь найти хоть какой‑то намёк на причину их приезда. Ни машин, ни людей — только ветер гонял по асфальту обрывки бумаги и пластиковые бутылки. Шрам, словно уловив её мысли, бросил через плечо: — Приехали. Арина помедлила, прежде чем открыть дверь. Она глубоко вдохнула, стараясь унять волнение, и вышла из машины. Холодный ветер тут же коснулся лица, заставляя плотнее запахнуть пальто. Где‑то вдалеке прокричала ворона, и этот звук эхом разнёсся над стройплощадкой. Джокер появился внезапно — будто вырос из‑под земли. Арина заметила его появление только тогда, когда он заговорил, и от неожиданности едва заметно вздрогнула. Он стоял настолько близко, что она уловила лёгкий запах одеколона — терпкий, с древесными нотами, — и увидела мельчайшие детали: едва заметную щетину на подбородке, небольшой шрам на лбу, напряжённую линию губ. Казалось, до этого момента он прятался за машиной или за одним из бетонных блоков, выжидая, пока Шрам с Питоном приведут её сюда. — Идите, я тут один разберусь, — произнёс он, глядя на Шрама с Питоном, и качнул головой в сторону одного из зданий. Шрам кивнул и, бросив короткий взгляд на Арину, направился к строению вместе с Питоном. Их шаги глухо отдавались в тишине, а силуэты быстро растворились в полумраке проёма. Когда мужчины удалились в указанном направлении, оставив их с Комоловым наедине, Арина сделала шаг вперёд. Она сунула руки в карманы пальто, привычно пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — И как тебя в чужой район занесло? — поинтересовалась она. Джокер слегка приподнял бровь, словно удивляясь её прямоте, и на мгновение задумался, разглядывая её с каким‑то отстранённым интересом — будто пытался разгадать, что именно она задумала. — Неважно, — коротко ответил он, ожидаемо не собираясь посвящать посторонних в свои дела. Его тон был ровным, почти безразличным, но Арина уловила в нём едва заметную настороженность. — Шрам сказал, что у тебя ко мне какое‑то срочное дело. Он произнёс это без намёка на любопытство — скорее как человек, который вынужден выслушать то, что ему не слишком интересно, но правила приличия вынуждают проявить внимание. Арина сглотнула, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Она пришла сюда не для пустых разговоров. И теперь, когда Комолов стоял перед ней, не собиралась терять ни секунды. — Да, срочное, — ответила Гордеева, глядя ему прямо в глаза. — Нам нужно ещё раз поговорить по поводу Белакова. Джокер нахмурился. На мгновение в его взгляде промелькнуло что‑то — не то раздражение, не то настороженность, — но тут же исчезло, сменившись привычной маской безразличия. — Ещё раз? Мы вроде… — Он замолчал на полуслове, будто передумал заканчивать фразу, и коротко качнул головой. — Ладно. Что хочешь знать? — Когда вы в последний раз виделись и знаешь ли ты, что с ним случилось? — Незадолго до суда мы виделись, — ровно произнёс Комолов, хотя по нему хорошо было видно, что тема разговора ему очень не нравится. — Я его навестить приходил. Надо было убедиться, что он свои косяки осознал. Гордеева невольно усмехнулась, хотя в этой усмешке не было ни капли веселья. — И ты мне так спокойно об этом рассказываешь? — В её голосе прозвучало откровенное недоверие. Джокер хмыкнул — коротко, резко, почти беззвучно. — Арина Ильинична, — он слегка склонил голову, и в этом жесте читалась какая‑то насмешливая учтивость, — это дела давно минувших дней. Косяки Белого всем известны, в том числе и вашим. Наши дорожки разошлись ещё до того, как его повязали. Так что… — Он пожал плечами, нарочито небрежно отводя взгляд в сторону. — Где он и что с ним — мне совершенно не интересно. На мгновение повисла тишина. Ветер, гулявший между недостроенными зданиями, подхватил обрывок газеты и швырнул его к ногам Арины. Где‑то вдали скрипнула ржавая арматура, и этот звук прозвучал почти зловеще. Гордеева не отвела взгляда. Она изучала лицо Комолова. Что‑то здесь было не так. Слишком гладко, ровно, слишком… отрешённо. Он говорил так, будто речь шла о незнакомце, а не о человеке, с которым его связывало много лет совместной работы, сделок и общих секретов. — Врёшь ведь, — твёрдо произнесла она. — Не верю, что ты к его ситуации руку не приложил. Джокер на мгновение замер, потом медленно поднял брови, изображая удивление. Его губы дрогнули в усмешке, но глаза остались холодными. — Как скажешь, Арина Ильинична, — протянул он, чуть растягивая слова, как делал всегда, когда пытался скрыть раздражение за показной вежливостью. — Верь во что хочешь. Только я его давно не видел и ничего ему не делал. Он сам себе проблемы находит — и сам с ними разбирается. Или не разбирается. Мне‑то что? Верить Комолову на слово она не собиралась, но и бросаться обвинениями без доказательств тоже не могла. В голове промелькнула мысль: даже если он причастен, какие улики у неё есть? Никаких. Ни записей, ни свидетелей, ни прямых доказательств. К тому же никто не станет возбуждать дело из‑за того, что бывший заключённый у себя в парадной ногу сломал по неосторожности — если, конечно, это действительно была случайность. А разобраться в этом очень хотелось. Отчасти и для того, чтобы прижучить Комолова хоть в чём‑то — слишком уж Арине не нравилось, что он мог выбраться сухим даже со дна глубокой реки. От собственных мыслей её передёрнуло. Не к месту было думать о вещах, способных задеть так и не затянувшиеся раны. Воспоминание о холодной воде, о том, как она шла ко дну, о чьих‑то руках, вытащивших её в последний момент, — всё это вспыхнуло перед глазами, обжигая изнутри. Она сжала кулаки, стараясь отогнать наваждение, и глубоко вдохнула, возвращаясь в реальность. — Белаков сломал ногу несколько дней назад, — зачем‑то сказала Гордеева, раскрывая карты. Слова вырвались сами собой, будто удерживать их внутри больше не осталось сил. — Сам он говорит, что случайно, но я сильно в этом сомневаюсь. Хочу понять, что на самом деле случилось. И кто в этом замешан. Джокер глубоко вздохнул, на мгновение прикрыл глаза, будто взвешивая что‑то в уме. Затем отвёл взгляд в сторону постройки, в которой скрылись Шрам и Питон. Их силуэты мелькнули в проёме окна на втором этаже — похоже, они о чём‑то спорили. Ветер донёс обрывки фраз, но их было не разобрать. — Твоё любопытство тебя погубит, — пробормотал он себе под нос, почти беззвучно, но Арина всё же смогла расслышать его слова. В них не было угрозы — скорее усталое предостережение человека, который видел, к чему приводят такие расследования. Комолов снова посмотрел на неё — теперь его взгляд был серьёзным и тяжёлым. — Ни я, ни мои люди Белого не трогали. Даю тебе слово. — Он сделал паузу, будто ожидая, что она усомнится, но Арина молчала, внимательно следя за выражением его лица. — Но если ему действительно кто‑то помог ногу сломать… Мой тебе совет — не лезь. Он произнёс последнее слово твёрдо, с нажимом, и в этот момент Арина отчётливо поняла: он знает больше, чем говорит. В его тоне, в том, как слегка напряглись скулы, в едва заметном прищуре глаз читалось: за этой историей стоит что‑то серьёзное. Что‑то, чего лучше не касаться. — Почему? — спросила она, не отводя взгляда. Джокер усмехнулся, но улыбка вышла горькой, лишённой привычного сарказма. — Потому что иногда, товарищ капитан, — медленно, почти по слогам произнёс он, — сломанная нога — это самое безобидное, что может случиться с человеком, который делает очень много неправильных вещей. Где‑то за спиной скрипнула ржавая арматура, и этот звук эхом разнёсся по пустынной стройплощадке, нарушив напряжённую тишину. Воздух стал заметно холоднее, и Гордеева невольно поёжилась, но не от холода — от осознания, что она, возможно, стоит на пороге чего‑то гораздо более опасного, чем предполагала. Комолов же сделал шаг назад, чуть отступая, и поднял взгляд наверх, где всё ещё мелькали силуэты. — Питон! — позвал он, повысив голос так, чтобы его точно услышали. — Отвези Арину Ильиничну, куда скажет. И будь вежлив. Питон обернулся, бросил короткий взгляд вниз, кивнул и что‑то коротко сказал Шраму. Арина почувствовала, как внутри нарастает раздражение — она не любила, когда её вот так «отстраняли», выталкивая из игры. Но в то же время она отчётливо понимала: сейчас не время спорить. Джокер сказал достаточно, чтобы дать понять — дело куда серьёзнее, чем сломанная нога Белакова. И если она хочет докопаться до истины, нужно действовать осторожнее. Гораздо осторожнее.