Глава 6. Обет молчания.

Арина не могла вырваться из плена мыслей о словах Комолова, даже когда на горизонте замаячили знакомые дома на окраине Охты — серые пятиэтажки с облупившейся штукатуркой, яркие вывески небольших магазинов и старая берёза у автобусной остановки. Всё это должно было бы успокоить, вернуть в привычную реальность, но фраза Джокера продолжала звучать в голове, словно заевшая пластинка: — Потому что иногда, товарищ капитан, сломанная нога — это самое безобидное, что может случиться с человеком, который делает очень много неправильных вещей. Она повторила эти слова про себя ещё раз, вслушиваясь в интонацию и вспоминая выражение его лица. Комолов тогда смотрел прямо на неё — не насмешливо и едко, как обычно, а серьёзно и предостерегающе. Он явно догадывался, кто мог навредить Белакову, — может, даже знал наверняка, — но не собирался делиться с ней предположениями. Беспокоился ли о ней? Или просто решил предупредить, чтобы избежать лишних проблем? Вопрос даже звучал смешно. Если он о ком и мог беспокоиться всерьёз, так это о Вороне или ком‑то из своих ближайших людей — уж Арина не понаслышке знала, что Комолов ради своих и горы перепрыгнет, если потребуется. Он мог устроить целую операцию, чтобы вытащить кого‑то из передряги, мог пойти на риск, мог нарушить собственные правила — но только ради тех, кого считал «своими». Её же, хоть и выручал периодически — то информацией поделится, то вовремя позвонит, предупредит о чём‑то, то до больницы подбросит, — в глубине души предпочёл бы просто предостеречь, чтобы не лезла в очередной раз куда не следует. Словно взрослый, который видит, как ребёнок собирается сунуть пальцы в розетку: можно схватить за руку, а можно просто строго сказать: «Не надо». И надеяться, что тот послушается. «А если и лезла, — мысленно продолжила она свою мысль, — то с группой поддержки хотя бы в лице Рыжова». Арина невольно улыбнулась, представив Диму в роли «группы поддержки». Он, конечно, не супергерой — сантехник с запачканными руками, музыкант, играющий по вечерам в ресторане Воронова, любящий отец, который помогает дочери — да и всей полиции в целом — расследовать преступления. Но в нём было что‑то такое… надёжное. Он никогда не задавал лишних вопросов, не пытался учить Гордееву жизни, а просто делал то, что нужно, и был рядом, когда это требовалось. Она жалела лишь о том, что их чувства так остались где-то в глубине души. Машина плавно затормозила у кафе «Круассан», куда Гордеева попросила её подбросить. Молчаливый Питон бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и спокойно произнёс: — Приехали, Арина Ильинична. Та кивнула, открыла дверь и вышла. Порыв холодного воздуха тут же подхватил полы пальто и забрался под воротник, заставив поежиться. Она затянула пояс потуже, подняла ворот и на пару секунд замерла, вдыхая городской воздух. Гордеева посмотрела на окна кафе: за толстыми стёклами кипела уютная, вкусная, ароматная жизнь. За столиками сидели посетители: кто‑то листал книгу, кто‑то оживлённо беседовал с другом, кто‑то просто задумчиво смотрел в окно, держа в руках дымящуюся чашку. В воздухе словно витал сам дух тепла и комфорта — то, чего ей сейчас так не хватало после разговора с Комоловым. Хотелось кофе. Сильно и неотвратимо — настолько, что Арина готова была отстоять огромную очередь, лишь бы заполучить чашку американо или чего‑нибудь сладкого. Не до скрипа сахара на зубах, а приятно сладкого — такого, чтобы с первого глотка настроение поднималось, а усталость отступала. В воображении тут же всплыл идеальный заказ: карамельный раф с нежной пенкой и лёгким ароматом ванили или шоколадный капучино, в который она попросила бы Мишель добавить две порции сиропа, а не одну, как в рецепте. Может, прихватить к нему медовик с рассыпчатыми коржами или муравейник с хрустящими крошками — чтобы уж точно восполнить уровень глюкозы в крови и дать мозгу сигнал: «Всё хорошо, можно расслабиться минут на десять». А перед уходом взять пару пирожных с собой — маме и Ромке. Она так давно их не радовала. Арина сделала шаг к двери, но вдруг остановилась. В голове снова прозвучали слова Джокера: «Сломанная нога — это самое безобидное…» Напряжение вернулось и стиснуло виски. Разговор с Комоловым оставил после себя тяжёлый осадок — ощущение, будто она стоит на краю обрыва и вот‑вот сделает шаг в неизвестность. И кофе, каким бы заманчивым он ни был, вряд ли сможет это исправить. Но потом Арина тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. «Десять минут, — решила она. — Всего десять минут тепла, кофе и сладкого. А потом — снова в бой». Она толкнула дверь, и её окутал густой аромат свежемолотых зёрен, корицы и ванили. Звон дверного колокольчика возвестил о её приходе, а Мишель, заметив Гордееву, тут же улыбнулась и кивнула: — Арина Ильинична, bienvenue. Гордеева улыбнулась в ответ. — Здравствуй, Мишель. Арина повесила пальто на вешалку, села за столик у окна и уже собиралась уверенно заказать капучино и медовик в прикуску, но взгляд зацепился за меню, обновлённое и аккуратно вложенное в прозрачную папку. Четыре новые позиции, одна из которых — сырный раф с нотками мускатного ореха. «К такому надо чизкейк заказывать для сырного передоза», — подумала Арина, невольно хмыкнув. Мысль показалась ей настолько абсурдной и в то же время заманчивой, что она замерла, представляя этот дуэт: нежную текстуру чизкейка и бархатистый вкус сырного рафа. Через пару минут, поддавшись порыву, она всё‑таки озвучила официантке именно эти две позиции, словно в насмешку над собственными мыслями. Та удивлённо приподняла бровь, но лишь улыбнулась: — Отличный выбор. Сейчас будет готово. Пока ждала заказ, Гордеева рассеянно листала меню, разглядывала обновлённый декор зала — деревянные панели на стенах, живые цветы в небольших вазах, картины с кофейными мотивами. Всё это создавало ощущение домашнего уюта. Когда перед ней поставили чашку с ароматным напитком и тарелку с чизкейком, она сделала первый глоток и на пару секунд закрыла глаза, наслаждаясь вкусом. Сырный раф оказался неожиданно гармоничным: не слишком резким, с деликатной солёной нотой, идеально сочетавшейся с нежнейшим чизкейком. Арина отделила вилкой кусочек десерта и отправила в рот, позволяя себе несколько минут просто быть здесь и сейчас — без мыслей о Комолове, Белакове, расследованиях и «деле». Только тепло чашки в руках, приятный вкус на языке и тишина внутри. Выходя через полчаса из «Круассана», Арина всё ещё ощущала это послевкусие спокойствия. Она достала телефон, машинально поправила пояс и быстро набрала номер матери. — У нас есть сливочный сыр и молоко? — спросила она, и в голосе её впервые за последние месяцы прозвучала лёгкая, почти детская радость.

***

Проводив автомобиль и помахав на прощание рукой — с привычной ехидной улыбкой, — Комолов до последнего делал вид, что Гордеева своим появлением ничуть не помешала его планам. Он стоял, сцепив руки за спиной, слегка покачиваясь с носков на пятки, и смотрел, как машина скрывается за поворотом между недостроенными домами. Лишь когда звук двигателя окончательно стих, его лицо на мгновение утратило напускное спокойствие — на нём промелькнуло что‑то вроде задумчивости и тревоги, — но тут же сменилось привычной маской невозмутимости. — Джок, — произнёс Шрам, подходя ближе и слегка понижая голос, будто опасался, что их могут подслушать даже здесь, среди бетонных блоков и ржавой арматуры, — извини, что я её сюда притащил. — Да всё нормально, — с тем же спокойствием ответил Комолов и посмотрел на друга. — Я ж сам разрешил. Повезло, что она не стала докапываться, что мы тут забыли. Виталя кивнул, взъерошил коротко стриженные волосы и бросил осторожный взгляд в сторону машины, которая теперь была лишь тёмной точкой на горизонте. Комолов усмехнулся и обернулся, посмотрев на недостроенное здание позади них. Это было пятиэтажное строение с незаконченными проёмами окон, торчащей арматурой и грудами строительного мусора у основания. Именно оттуда он наблюдал за их появлением — стоял на втором этаже, скрытый тенью бетонных перекрытий, и следил, как Арина выходит из машины, как озирается по сторонам, как пытается понять, куда её привезли. — Знаешь, — тихо произнёс Джокер, и голос его прозвучал серьёзно и напряжённо, — не нравится мне, что она так упорно вокруг Белого въётся. Если он реально из-за чьего-то пинка ногу сломал, то… Он покачал головой, не закончив фразу, но Шрам уверенно сделал это за него, словно они мыслили в унисон: — То если Гордеева всё раскопает, ей сломают не только ногу. — Да уж. — Чё делать будем? — Шрам скрестил руки на груди, взгляд его стал жёстче, а на скулах заиграли желваки. Он невольно огляделся по сторонам — пустая стройплощадка, серые бетонные блоки, ржавые конструкции, — но ощущение, будто за ними кто‑то наблюдает, не отпускало. — Мы? Ничего. А вот Рыжов… — Комолов замолчал на мгновение, и в глазах его мелькнула хитрая искорка, почти незаметная, но Виталя её уловил. Он знал этот взгляд — Джокер уже всё продумал. — Хочешь вынудить его за Гордеевой присматривать? — догадался Шрам, чуть приподняв бровь. — Ну что ты, друг мой, — Джокер усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли добродушия. — Никаких вынуждений. Просто сделаю так, что он добровольно вызовется стать её круглосуточным телохранителем. Будет следить, чтобы она не сунулась туда, куда не надо. Ну а мы вернёмся к своим баранам. Виталя понимающе кивнул и повернул голову в сторону въезда на территорию комплекса. Он словно опасался, что Гордеева где‑то неподалёку — выскочила на полном ходу из машины и вернулась, чтобы всё‑таки их прижучить. В воображении Шрама даже возникла картина: участковая решительно шагает через стройплощадку, глаза горят, в руке — то ли блокнот, то ли диктофон, чтобы допрашивать их до тех пор, пока не получит ответы. — Так и не скажешь ей ничего? — уточнил Шрам, слегка понизив голос. — Нет, — Комолов покачал головой, и на несколько секунд лицо его стало задумчивым. — А то объяснять слишком много придётся. И вопросов у Арины Ильиничны ко мне будет непочатый край, уж не сомневайся. — Не сомневаюсь, — хмыкнул Виталя, невольно улыбнувшись. — Просто интересно, сколько у неё времени уйдёт, чтобы всё понять. Она ж упрямая. Если вцепится — не отпустит. — Надеюсь, что хоть в этом деле она не разберётся, — ответил Джокер. Голос его прозвучал непривычно тихо. Он был отчасти даже рад, что Гордеева не помнит, что вытащил её из реки, и сейчас совершенно не хотелось, чтобы она догадалась — или, что ещё хуже, вспомнила. Эта мысль тяжёлым грузом давила на плечи, заставляя нервничать даже больше, чем все текущие дела вместе взятые. Потому что тогда у неё появилось бы не только чувство благодарности, но и множество ненужных вопросов, на которые Комолов отвечать не собирался. Узнай Гордеева всё с самого начала… Может, ничего бы этого и не было. Джокер тяжело вздохнул и направился к зданию — массивной бетонной громаде с зияющими проёмами окон и торчащей арматурой, которая словно застыла в вечном недострое. Если прислушаться, откуда‑то из‑под земли доносились приглушённые крики о помощи. Но он шёл туда не ради спасения кого‑то, а ради справедливости — такой, какой её понимал. Ведь для кого‑то торжество справедливости — это убийство неугодного члена общества. Шрам постоял ещё несколько секунд, глядя в спину удаляющемуся другу. Затем глубоко вдохнул, поправил куртку и последовал за Комоловым. Спустившись по лестнице, они оказались у запертой двери, из-за которой и доносились крики — отчаянные, надрывные, полные боли и страха. — Продолжим, — нараспев произнёс Джокер, и его губы растянулись в улыбке, от которой даже у Шрама мурашки побежали по спине. В ней не было ни веселья, ни иронии — только расчёт и пугающая отстранённость. Порой Шраму казалось, что жестокость Комолова не просто не притупилась с годами, предоставив место хладнокровию, а лишь усилилась, но стала скрываться под маской. Под маской спокойного человека, привыкшего действовать чётко и без лишних, ненужных эмоций. То, с каким спокойствием он был способен расправиться с человеком, и рядом не стояло с той прошлой версией Джокера — вспыльчивой, импульсивной, готовой разнести кабак вдребезги, в упор пустить пулю в лоб или наехать толпой на кого‑нибудь из неприятелей Ворона, устроив тому настоящую Варфоломеевскую ночь. Тогда всё решалось грубо и откровенно: кулаки, биты, выстрелы — всё на виду, всё по‑честному. В те дни Джокер был как шторм — яростный, разрушительный. А теперь он действовал иначе. Просчитывал шаги наперёд, выстраивал ловушки, использовал слабости других, играл на чувствах и страхах. И делал это так хладнокровно, что становилось по‑настоящему страшно. Потому что если раньше можно было предугадать его реакцию — ярость, гнев, месть, — то теперь он мог улыбнуться тебе в лицо, похлопать по плечу, а через час ты оказывался в такой ситуации, из которой не было выхода. Он стал как подводное течение — незаметное, тихое, но способное утащить на глубину без единого всплеска. Но Витале не было не по себе. Напротив, он испытывал давнее предвкушение от грядущего кровавого веселья, которое происходило за запертыми дверями. В груди разливалась знакомая горячая волна азарта, мышцы слегка подрагивали от нетерпения. Это было их с Джокером дело — тайное, отдельное от Ворона. Здесь, в этом забытом богом подвале, они были сами по себе, и никто не узнает, что тут творится. Никаких отчётов, никаких докладов «наверх» — только они двое и те, кто осмелился перейти им дорогу. Комолов достал ключ, вставил его в замок и провернул с тихим, но отчётливым щелчком. Тот прозвучал в напряжённой тишине почти торжественно, как сигнал к началу представления. Дверь медленно приоткрылась, и крики стали громче. Они смешивались с тяжёлым запахом сырости и металла. Джокер сделал шаг вперёд, обернулся к Шраму и бросил через плечо: — Идём. У нас ещё много работы. Его голос звучал буднично, словно они собирались не допрашивать связанных пленников, а просто обсудить планы на вечер. Виталя кивнул и вошёл следом за другом. В помещении было темно, лишь пара тусклых ламп раскачивалась под потолком, отбрасывая дрожащие тени на стены. Воздух казался густым и осязаемым. — Ну что, — усмехнулся он, глядя на двоих изуродованных мужчин в петлях, подвешенных под потолком. Их тела слегка покачивались, лица были в ссадинах и кровоподтёках, одежда порвана. Один из них застонал, второй поднял мутный взгляд, полный отчаяния. — Кто тут у нас участковую обидел? Шрам сделал шаг ближе и переглянулся с Комоловым — тот лишь слегка приподнял бровь, давая понять, что теперь ход за Шрамом. Виталя потёр руки и улыбнулся шире. Игра началась.