Глава 7. Рассуждения и наказание.

Несмотря на предостережение Комолова, Арина не могла оставить это дело. Даже если бы весь отдел хором заявил ей, что Белаков не стоит того, чтобы лезть неизвестно куда, она бы не отступила. Просто потому что не могла — и не столько из‑за чувства долга или служебного рвения, сколько из‑за упрямой внутренней установки: раз уж взялась, доводи до конца. Да, Белаков — преступник и бывший заключённый. Человек с тёмным прошлым, сомнительными связями и целым списком нарушений за плечами. Но для Арины каждый её подучётный — почти как подопечный. Она помнила почти всех: и тех, кто искренне пытался встать на путь исправления, и тех, кто раз за разом срывался, и даже тех, кто откровенно плевал на все предупреждения. В какой‑то момент она сама для себя решила: пока человек находится под её надзором, она несёт за него определённую ответственность. И пусть это не было прописано в должностных инструкциях — для Гордеевой это стало негласным правилом. «Ой, да конечно», — усмехнулся внутренний голос, и Арина не могла ничего ему возразить. Разумеется, не ради каждого она бы так впрягалась. Были среди её подопечных и откровенные мерзавцы, кто годами издевался над системой, и кому она сама в душе желала поскорее снова оказаться за решёткой. Но сейчас ситуация была другой. Белаков в последнее время вёл себя тихо, почти безобидно. Выполнял все требования, отмечался вовремя, не ввязывался в сомнительные дела. И вот — пострадал на её территории. Это уже становилось личным: кто‑то нарушил порядок здесь, на её участке, и оставил человека с переломом ноги, возможно, специально, чтобы тот не смог говорить или дать показания. Арина остановилась на тротуаре, подняла воротник пальто, прячась от порывистого ветра, и посмотрела вдаль, туда, где за многоэтажками скрывалась больница, в которой лежал Белаков. Бросить всё и махнуть рукой на то, что на него — наверняка, без сомнений — напали, Гордеева и не подумала. Наоборот, теперь она была ещё больше уверена в том, что должна разобраться. До опорника она добиралась быстрым шагом, чтобы успеть оказаться в тепле до того, как с неба обрушится очередной поток воды. Осенью погода в Питере «радовала» частыми дождями — то моросящими, то внезапными ливнями, способными за пару минут промочить до нитки. Тучи над городом становились всё темнее, сгущались, нависали низко, почти касаясь крыш многоэтажек. Где‑то вдалеке прозвучал раскат грома. А ведь с утра солнышко светило… В детстве Арина пасмурную погоду очень любила. Помнила, как после школы, когда начинался дождь, она бежала домой, скидывала мокрые ботинки у порога и сразу же забиралась на диван с ногами. Мама приносила чашку горячего чая с лимоном, а она укутывалась в тёплый плед с полосатым узором, который пах домом и уютом. Под шум дождя, стучащего по подоконнику, Арина доставала книгу и погружалась в другой мир — где пираты бороздили моря, волшебники творили заклинания, а детективы разгадывали хитроумные загадки. Мама, конечно, ругалась. — Арина, глаза испортишь! — Да я нормально вижу, мам, правда! — Темнота, дождь за окном — конечно, ты «видишь»… Но Арина всё равно читала, чуть ли не уткнувшись носом в страницы, пока не начинала различать буквы всё хуже и хуже. Тогда она откладывала книгу, но не расстраивалась — ведь завтра будет новый день, и, может, снова пойдёт дождь. На удивление и радость, с серьёзными проблемами со зрением она так и не столкнулась — по крайней мере, до определённого возраста. Очки никогда не носила, что в семье считали чуть ли не чудом: мол, детская страсть к чтению в полутьме не навредила. Сейчас, стоя под первыми крупными каплями, которые уже начали падать чаще и тяжелее, Гордеева улыбнулась этим воспоминаниям. Плед, чай, книга — всё это казалось таким далёким и в то же время таким близким. Но сейчас не до ностальгии: дождь вот‑вот разойдётся не на шутку. Она прибавила шагу, почти перешла на бег. И когда первые тяжёлые струи обрушились с неба, Арина уже вбежала под козырёк опорника, отряхивая с плеч капли и улыбаясь. Успела. Но, переступив порог здания и стряхнув с себя остатки дождя, она почувствовала, как лёгкость момента улетучивается — её ожидало не самое приятное известие, скрывающееся за дверью кабинета. — Гордеева, тебя где носит? — бросил Хвостов, не отвлекаясь от компьютера. Рука на мышке, взгляд прикован к экрану, пальцы нервно постукивают по столу в такт какому‑то неизвестному Арине ритму. — Ну вы же сами мне прогуляться предлагали, — напомнила она, вешая пальто на вешалку. Арина аккуратно расправила рукава и провела ладонью по ткани, проверяя, насколько сильно та промокла. Андрей Викторович цокнул языком, наконец оторвался от монитора и бросил на неё недовольный взгляд. Его брови сошлись на переносице, а губы сложились в тонкую линию — классический вид человека, которому срочно нужно на кого‑то наехать, чтобы почувствовать себя значимее. — Так тогда солнце светило, а сейчас что?! — Ну так я потому и вернулась, что перестало, — усмехнулась Гордеева, проходя к своему столу. Она неторопливо поправила стопку папок, проверила, все ли ручки лежат в подставке, и только потом села на стул, слегка откинувшись назад и скрестив руки на груди. Она бросила короткий взгляд в сторону Хвостова — в стеклянной дверце шкафа, стоявшего за его спиной, отражался экран компьютера. На нём красовалась раскладка какой‑то карточной игры: яркие масти, расплывчатые цифры, виртуальный зелёный стол. «Не удивительно», — подумала Арина. Она даже не сомневалась, что её коллега занимается чем угодно, но только не работой. Невольно всплыли воспоминания о предыдущих случаях: то он играл в «косынку», то устраивал онлайн‑турниры в шахматы, то просто листал новостные ленты, делая вид, что изучает оперативную обстановку. А однажды она застала его за просмотром кулинарного шоу — он так увлёкся рецептом запечённой утки, что не заметил её прихода. Вот это стало для Арины самым неожиданным. Хвостов, поняв, что Гордеева его раскусила, моментально переключил игру на другой экран — она только заметила строки на белом фоне, какие обычно бывают в документах или таблицах. Он кашлянул, поправил галстук и попытался придать лицу максимально сосредоточенное выражение. Арину редко напрягало присутствие Хвостова в кабинете — скорее раздражало его поведение и то, что он, как и его предшественник, скидывал большую часть работы на неё, а сам ссылался на какие‑то свои очень срочные дела, из‑за которых на исполнение прямых обязанностей участкового времени не оставалось. Особо часто эти «срочные дела» касались Воронова или попыток подзаработать на сомнительном крышевании и шантаже мелких преступников, опасающихся человека в форме. Она не раз слышала, как он намекал торговцам с местного рынка, что «защита» от проблем с законом может обойтись дешевле, если платить регулярно. Сейчас же Гордеевой очень сильно хотелось, чтобы он свалил куда подальше. Ей нужно было позвонить Диме и посоветоваться с ним насчёт Белакова и разговора с Комоловым — обсудить детали, которые не стоило обсуждать при посторонних. Мысли путались, а на языке вертелись вопросы: что имел в виду Джокер, когда говорил о «самом безобидном»; кто мог напасть на Белакова и почему именно сейчас? Конечно, можно было и самой переместиться из кабинета в другое место — выйти в коридор, подняться в буфет или даже рискнуть и вернуться под дождь, чтобы поговорить на улице. Но так не хотелось бродить по опорнику, натыкаясь на любопытные взгляды коллег, или снова мокнуть под осенним небесным водопадом. Гордеева вздохнула, незаметно сжала кулаки под столом и бросила ещё один взгляд на Андрея Викторовича. Тот уже вовсю стучал по клавиатуре, изображая бурную деятельность, и даже слегка кивал головой, будто вникал в какие‑то сверхважные данные. Арина тихо фыркнула, открыла блокнот и сделала вид, что погрузилась в записи. У неё уже складывался план: дождаться, пока Хвостов отправится на свой традиционный «перекур», и тогда — только тогда — достать телефон и набрать номер Рыжова.

***

— Арин, я, конечно, не думал, что когда‑нибудь такое скажу, но я полностью согласен с Джокером, — сказал Дима, помешивая ложечкой кофе. Он поднял взгляд на Арину, и в нём можно было прочесть привычную серьёзность. Созвониться и встретиться удалось только после работы: день у обоих выдался насыщенным, звонки откладывались, сообщения оставались без ответа, пока наконец они не договорились пересечься в «Круассане». Теперь они сидели за тем же столиком, за которым Арина была днём. Гордеева заказала себе второй за сегодня сырный раф, осознавая, что он станет её любимчиком на ближайший месяц. Она сделала небольшой глоток, согревая ладони о тёплую чашку. Она рассказала Рыжову всё: и о визите в больницу к Белакову, и о разговоре с Комоловым на стройке, совершенно ничего не скрывая. Описала и состояние Белакова — бледного, измождённого, с гипсом на ноге и тревожным взглядом, — и предостережение Джокера. Не утаила и своих подозрений: Комолов знает о нападении на своего бывшего подчинённого куда больше, чем говорит. Только вот, ожидаемо, знаниями своими делиться не собирается. Дима, как и всегда, молча выслушал, не перебивая, позволив завершить рассказ. Он сидел напротив, облокотившись на столик, внимательно следил за её лицом, иногда слегка кивал, отмечая что-то для себя. Когда Арина закончила, Рыжов ещё несколько секунд помолчал, задумчиво разглядывая свой американо. Затем поднял глаза и выдал то, чего Арина, в общем‑то, и ожидала: — Ты права, тут пахнет чем‑то серьёзным, — произнёс он тихо, не для посторонних ушей. Дима слегка наклонился вперёд, словно очерчивая невидимый круг приватности вокруг их столика. В кафе как раз заиграла лёгкая мелодия, и этот ненавязчивый фон помог скрыть их разговор. — Джокер не из тех, кто бросает слова на ветер. Если он предупредил — значит, есть причина. Судя по всему, Белаков твой во что‑то вляпался. Он сделал паузу, задумчиво почесал щёку, провёл пальцами по краю чашки, будто подбирая слова. Взгляд его на мгновение устремился куда‑то вдаль, за окно, где уже сгущались сумерки и фонари отбрасывали дрожащие круги света на мокрый асфальт. — Так что тебе действительно одной лучше туда не лезть, — продолжил Рыжов, снова посмотрев на Арину. — Да и вообще, если Белаков тебе ничего не расскажет, вряд ли можно будет что‑то выяснить. А если и можно — времени уйдёт вагон. Арина молча кивнула, машинально помешивая ложечкой остывающий раф. Пена уже почти исчезла, но сливочный сырный аромат всё ещё чувствовался — тонкий и едва уловимый, как и нить, за которую она пыталась ухватиться в этом деле. Она подняла глаза на Диму и, немного погодя, задумчиво сказала: — И всё же… не могу я не думать о том, что Комолов ко всему этому как‑то причастен. Ну серьёзно. В то, что Джокер предостережениями мог проявлять к ней заботу, Гордеева верила ещё меньше, чем в существование единорогов. Хотя, возможно, то и не было проявлением заботы — неискренним и наигранным, — а лишь попыткой предупредить Арину, чтобы лучше не лезла в Его дела. Чтобы не путалась под ногами, не задавала лишних вопросов. Иначе и ногу сломает, и руку, и шею — по нарастающей. Она представила лицо Комолова в тот момент: спокойное и безразличное, но с едва заметной искрой в глазах — будто он уже просчитал все возможные варианты её действий и подготовил ответные ходы. — Думаешь, он сам как‑то связан с тем, что случилось с Белаковым? — уточнил Дима, слегка понизив голос. — Или просто знает, кто за этим стоит? Арина пожала плечами, отпила глоток кофе и поморщилась — он уже не казался таким восхитительным, как в самом начале. — Не знаю, — призналась она. — Но чувствую: если я хочу докопаться до истины, придётся идти прямо через Комолова. Дима кивнул, постучал пальцами по столу, затем решительно сжал губы: — Значит, будем идти. Вместе. Арина улыбнулась — впервые за весь разговор. В груди потеплело: несмотря на всю мрачность ситуации, она была не одна. И это многое меняло.

***

— Ладно, брейк, — коротко бросил Джокер и махнул рукой, обрывая очередной замах Шрама. Тот как раз занёс кулак для нового удара, но вовремя остановился, опустил руку и отступил на шаг, тяжело дыша. В отличие от Витали, Комолову экземпляр достался куда менее крепкий — отключился уже после восьмого удара и безвольно повис в петле, так что пришлось оперативно его опускать, чтобы не откинулся раньше времени. Проверив для надёжности хомуты на запястьях, Джокер взял стоящее рядом ведро с холодной водой и выплеснул содержимое на голову пленника. Тот не пришёл в сознание, но признаки жизни стал подавать чуть активнее: мычал, кашлял, дёргал головой, будто пытался стряхнуть с себя оцепенение. Мычание и кашель, конечно, сложно было назвать активными признаками жизни, но хоть что‑то. Пока Шрам занимался своим пленником, Комолов стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Он не вмешивался, лишь наблюдал за процессом как режиссёр за репетицией. Время от времени он бросал короткие взгляды на часы, отмечая, сколько минут можно ещё поразвлекаться, прежде чем приступить к основной сцене. Виталя глубоко вздохнул и сделал пару шагов назад, рассматривая результаты своих трудов и переводя дыхание. Пот стекал по виску, футболка прилипла к спине, а мышцы рук гудели от напряжения. Физическая нагрузка за день выдалась та ещё: сначала долгая погоня на машине, потом пешая через промзону, короткая перестрелка у старого склада и парочка мордобоев. Самому Шраму тоже досталось, но в разы меньше, чем тем, кого они с Питоном притащили к Джокеру. Он провёл рукой по рёбрам — там уже наливался синяк, но боль была терпимой, скорее напоминанием о том, что день был насыщенным. — Посиди пока, отдохни, — разрешил Комолов, бросив короткий взгляд на Шрама. Виталя кивнул, отошёл к стене и прислонился к ней спиной, вытянув ноги. Он достал из кармана пачку сигарет, но, покосившись на Джокера, передумал курить — тот не любил, когда в помещении воняло табаком во время допроса. Вместо этого Шрам просто сжал пачку в кулаке. Тем временем Джокер подошёл ко второму пленнику — тому, кто всё ещё стоял на ногах, хоть и едва держался. Он сплёвывал кровь на пыльный пол сооружения — капли алели на сером бетоне, смешиваясь с грязью и мелкими осколками кирпича. Тихо хныкал, смотря на своих мучителей с неприкрытым ужасом — он понимал: от того, что скажет сейчас, зависит его дальнейшая судьба. Комолов остановился в паре шагов от него и медленно, с расстановкой, произнёс: — Ну а теперь поговорим. Рассказывай, кто вам приказал на нашей территории девушек воровать, так ещё и участковую прихватил? Пленник сглотнул, нервно облизнул разбитые губы, из которых сочилась кровь, и бросил взгляд на своего подельника — тот так и валялся без сознания. Грудь едва заметно вздымалась, но он не подавал признаков того, что вот‑вот очнётся. — Мы… — голос пленника дрогнул, сорвался на хрип. Он перевёл взгляд обратно на Джокера, и в его глазах мелькнула отчаянная надежда на то, что правда — или хотя бы её подобие — поможет ему избежать новых ударов и сохранить жизнь. — Мы… Мы не знали, что она мент… Джокер слегка наклонил голову, изучая собеседника, будто рассматривал насекомое. Губы дрогнули в холодной усмешке. — Врёшь ведь, — сказал он тихо, но так, что в этом тихом голосе прозвучала угроза, от которой у пленника по спине пробежал ледяной пот. — Хочешь сказать, что просто на улице её сцапали, как и остальных? Я нашу участковую знаю, она постоянно под ногами вертится. Наверняка вышла на вас, вот вы и решили из неё очередной товар сделать. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Думаешь, я поверю, что вы случайно схватили участковую? — продолжил Комолов, и его голос, тихий и ровный, прозвучал страшнее любого крика. — Да вы, ребята, либо совсем безмозглые, либо слишком самоуверенные. И то, и другое плохо кончается. Так что давай без этих сказок про «не знали». Кто отдал приказ? Куда отвозят девушек и где те, кого ещё не успели перевезти? Пленник задрожал сильнее — его плечи мелко тряслись, зубы начали стучать, выдавая панику, которую он не мог контролировать. Взгляд заметался по помещению: на ржавые балки под потолком, на пустые окна, на тёмные углы, где клубилась пыль и тени. Он снова облизнулся — на разбитой нижней губе выступила капля крови, скатилась по подбородку. На мгновение закрыл глаза, глубоко вдохнул через нос, будто пытаясь собрать остатки воли, а затем выдохнул: — Я… я правда не всё знаю… Но я могу сказать, где держат остальных. Только… только не бейте больше, — голос его дрожал, срывался, слова вылетали торопливо, сбивчиво, как у ребёнка, который надеется, что признание избавит его от наказания. Пленник судорожно сглотнул, его плечи и колени подрагивали, но он старался не рухнуть — не хотелось, чтобы петля на шее затянулась, приблизив жизненный финал. Джокер хмыкнул — коротко и сухо, и в этом звуке была лишь холодная оценка услышанного. Он сделал шаг ближе, так что теперь мог разглядеть лицо пленника до мельчайших деталей: капли пота на висках, подрагивающие ресницы, расширенные зрачки, в которых читался животный страх. — Ну давай, говори. А то Шрам тебя до состояния овоща доведёт, — голос его прозвучал спокойно, но улыбка не предвещала ничего хорошего. — И учти: если соврёшь, вернёмся к тому, с чего начали. — С удовольствием, — отозвался Виталя со смешком, потягиваясь и демонстративно разминая кулаки. Он не двинулся с места, ожидая приказа или того, что пленник заговорит без дополнительного физического воздействия. В глазах отражалась смесь скуки и предвкушения — будто Шрам размышлял, стоит ли тратить силы на ещё один удар или лучше поберечь их для дороги. Сам Комолов даже не сомневался, что дополнительно кровь пролита не будет. Если только случайно во время транспортировки — когда придётся поднимать этого труса на ноги и тащить к машине, попутно роняя через каждые пару метров. Он скрестил руки на груди, давая понять, что теперь всё зависит от слов пленника. Тот нервно сглотнул и поморщился — видимо, от боли в теле. Он обвёл взглядом помещение, словно ища поддержки хоть в чём-то, затем снова уставился в пол. — Босса не знаю, — начал, запинаясь. — Он с нами через одного из своих людей связывался. Тот его Фрэндом называл, но больше ничего. А девушек… Девушек мы привозили к старым ангарам в сторону Мурманска. Там, за лесополосой, сразу после поворота на старую дорогу. Последнюю партию… три дня назад. Их ещё не должны были переправить — обычно ждут неделю или две, пока соберут полный груз. Он замолчал, тяжело дыша, и поднял глаза на Джокера, смотря с надеждой: «Я сказал достаточно? Теперь вы меня отпустите?» — Что ж, отлично, — произнёс Комолов, чуть склонив голову набок и изучая пленника, словно решая, стоит ли тому верить. Он заметил, как дрожит его тело, как часто он моргает — признаки паники, которые трудно подделать. Да, похоже, на этот раз информация правдива. Качнув головой, переключился на Шрама: — Проверь, вернулся ли Питон, и будем выдвигаться. Виталя молча кивнул, поднялся на ноги и направился к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустом полуподвальном помещении, эхом отражаясь от бетонных стен и усиливая ощущение гнетущей тяжести, висевшей в воздухе. Когда дверь за Шрамом закрылась, Комолов достал телефон из кармана и быстро набрал номер. Пальцы двигались уверенно, без малейших колебаний. После пары гудков на том конце ответили. Джокер слегка прищурился, усмехнувшись — хищно, предвкушающе. — Здравия желаю, товарищ майор, — в его голосе звучало почтительное уважение, но с едва уловимой иронией, заметной лишь тому, кто знал Комолова достаточно хорошо. — Ну что, у меня для вас ещё один подарочек. На этот раз даже покруче. Вам понравится.