Глава 9. То ли девочка, а то ли виденье.

Арина и подумать не могла, что новость о том, что у Комолова есть ребёнок, не только повергнет её в шок, но и заставит забыть обо всех делах, прокручиваясь в мыслях раз за разом, пока не начнёт болеть голова. Она стояла посреди магазина игрушек, сжимая в руке красную машинку для Ромки, а перед глазами всё ещё стоял Комолов, бережно рассматривающий голубого кролика для какой‑то Насти. Казалось бы, её и вовсе этот факт не должен волновать — мало ли кто потомством обзавёлся, пусть хоть вся его банда. Но в представлении Гордеевой Джокер и дети даже рядом не стояли. Он всегда казался ей тем человеком, кто живёт по своим законам, где нет места семейным заботам и детским капризам. Конечно, учитывая то количество женщин, что у него было, кто‑то из них и мог родить Комолову дочь, но… Роль сыграла не только неожиданность, но и само его отношение к девочке. То, как он говорил о ней — не небрежно, не сквозь зубы, а с мягкой интонацией, тёплой. То, как выбирал игрушку: не просто «купим что‑нибудь», а именно того кролика, которого Настя хотела. Без раздражения и видимости того, что вынужден купить ребёнку то, что он хочет, а как будто бы даже с искренним желанием порадовать. И ещё этот момент у кассы, когда он чуть улыбнулся, скорее всего представляя, как девочка обрадуется подарку… Всё это не укладывалось в привычный образ. И всё же Арине никак не давало покоя понимание, что с точки зрения Комолова она должна была знать о существовании Насти. Почему? Откуда эта молчаливая уверенность, что она в курсе? «Может, не дочь, а племянница, — подкинул вариант внутренний голос, почему‑то по интонациям напомнивший Рыжова. — Или дочка Ворона. Сына же недостаточно, пусть и дочь будет, ещё и названная в честь погибшей жены. А ты жизнью Ворона особо не интересуешься, вот и не знала». Глядя в потолок, Арина издала короткий смешок. Предположение, что у Джокеровского отчима внезапно появился ещё один ребёнок, казалось одновременно абсурдным и вполне имеющим место быть. Только вот Гордеевой показалось немного странным, что сын‑студент был воспринят Комоловым в штыки — она знала об их напряжённых отношениях и явном нежелание Джокера иметь с дело с Леонидом Дятловым, — а дочь, выходит, стала любимицей, вызывающей улыбку и желание угодить. Она перевернулась на бок и уставилась в окно. На ночном ясном небе горели звёзды — яркие, словно кто‑то рассыпал горсть бриллиантов по чёрному бархату. Полная луна заливала комнату холодным серебристым светом. Внизу город продолжал жить своей жизнью: сигналили машины, доносились приглушённые голоса любителей ночных прогулок, мигали вывески круглосуточных магазинов. Но Арина не видела этого пейзажа — перед глазами снова и снова возникал Комолов с голубым кроликом в руках. Его сосредоточенное лицо, когда он рассматривал игрушку, лёгкая улыбка, промелькнувшая в момент, когда он говорил о Насте… Всё это никак не укладывалось в образ, который сам же Джокер годами и демонстрировал. «Вот уж действительно человек‑неожиданность, — мысленно усмехнулась она. — Что ни день — то сюрприз. То людей в полицию сдаёт, то игрушки детям покупает…» Арина подтянула согнутую ногу к себе и глубоко вздохнула. Она пыталась выстроить логическую цепочку, найти объяснение, связать все разрозненные фрагменты — жёсткость и заботу, хладнокровие и нежность, криминальные дела и выбор мягкой игрушки. Но каждый раз упиралась в одно и то же: Комолов оказался сложнее, чем она себе представляла. В памяти всплыли детали их последней встречи, когда он смягчился, говоря о Насте, и аккуратно вертел кролика в руках. «Он ведь даже не пытался это скрыть от меня, — вдруг осознала Арина. — Просто взял и сказал — Настя хочет кролика. Будто это что-то совершенно для него обычное». И это открытие тревожило её куда сильнее, чем хотелось бы признать. Потому что если Комолов способен на такую искренность — пусть даже в мелочах, — значит, где‑то там, за маской Джокера, скрывается человек с настоящими чувствами, привязанностями и слабостями. А если так, то и его действия в делах, которые её интересовали, могли диктоваться не только корыстью или расчётом. Она перевела взгляд на дверь своей комнаты и с мягкой улыбкой вспомнила, как несколько часов назад вручила Ромке машинку, увидела его сияющие глаза и услышала восторженное: «Спасибо, мам!» В тот момент Арина почувствовала себя по‑настоящему счастливой. Ей вдруг остро захотелось понять: а что чувствует Комолов, когда дарит подарки Насте? Такие же радость и трепет? Арина вдруг поймала себя на мысли: а что, если эта неожиданная человечность Комолова — не слабость, а новый вид оружия? Что, если он сознательно показывает ей эту сторону себя, чтобы сбить с толку, заставить сомневаться, изменить отношение? Она резко села на кровати и провела ладонью по лицу в надежде отогнать эти мысли. «Слишком много вопросов, — подумала она. — Слишком много «если». Но одно ясно точно: пока я не расколю этот орешек, покоя мне не будет». Арина откинулась на подушку, но сон не шёл. Она пыталась сосредоточиться на чём‑то простом: ровном дыхании, мерном тиканье часов на тумбочке, жизни ночного города за окном. Но каждый раз её сознание возвращалось к одному и тому же — к Комолову, Насте и тому странному моменту в магазине игрушек. Оказалось, мысли действительно материальны — если не в реальности, то во сне точно. Арина не видела Настю и понятия не имела, как та выглядит: похожа на Комолова или нет, унаследовала ли его черты лица или взяла что‑то от матери. Конечно, если она всё же его ребёнок. Но приснившаяся ей девочка носила имя «Анастасия», будто кто‑то специально прошептал его в тишине ночи. Во сне Настя была лет восьми: хрупкая, с тёмными, слегка вьющимися волосами до плеч и большими карими глазами — в них было чистое, детское любопытство. Она стояла посреди залитой солнцем комнаты, босиком на мягком ковре, и держала в руках того самого голубого кролика, что выбрал Комолов. Точно такого же, с которым сама Арина провела большую часть детства. Тот же нежно‑голубой цвет, аккуратный бантик на левом ухе, даже крошечная петелька на спине, за которую можно было подвесить игрушку на рюкзак, была на том же месте. Идеальная копия с разницей в несколько десятилетий. Девочка подняла взгляд на Арину и улыбнулась — открыто и доверчиво. — Он теперь мой лучший друг, — сказала она звонким, чистым голосом. — Папа сказал, что он будет меня охранять, когда я сплю. — Папа? — переспросила Арина во сне, чувствуя, как что‑то внутри неё сжимается. — Ну да, — Настя кивнула, прижимая кролика к груди. — Он всегда знает, что мне нужно. Даже когда я сама не знаю. Арина хотела спросить ещё что‑то, но сон начал расплываться и таять. Комната, девочка, кролик — всё стало терять чёткость, растворяться в белёсой дымке. Последнее, что она запомнила, — это взгляд Насти, в котором было столько тепла и благодарности, что на мгновение Арине показалось, будто она видит не чужого ребёнка, а кого‑то очень близкого. Она проснулась и села на кровати, глубоко дыша. В комнате было тихо, только за окном едва слышно шумел ветер, шевеля ветви деревьев. Луна всё так же светила в окно, отбрасывая длинные тени на пол. «Ну всё, — подумала она. — Докатилась». Образ девочки с кроликом никак не хотел уходить из памяти — он выглядел слишком реальным и детализированным для обычного сновидения. Она повернулась на другой бок, подтянула одеяло повыше и закрыла глаза, но знала, что теперь уже не заснёт. В голове один за другим возникали вопросы: кто такая Настя? Почему Комолов так о ней заботится? И почему именно этот кролик — точная копия её собственной детской игрушки?

***

— Арин, только не задерживайся, пожалуйста, — в очередной раз повторила Инна Михайловна, провожая дочь на работу. В её голосе звучала привычная настойчивость, чуть смягчённая надеждой — будто на этот раз всё сложится иначе. — Мам, я всё помню, — повторила в ответ Гордеева, набрасывая пальто поверх тёмно‑синей формы. — Обещаю, что успею до начала. Инна Михайловна тяжело вздохнула. Как много раз она слышала это — почти дословно, с теми же интонациями, с той же уверенностью, которая так легко разбивалась о реалии полицейской работы. Арина чаще говорила, что хотя бы постарается успеть: за Ромкой в садик, на утренник с песенками про осень, в театр на детский спектакль, на встречу с Александром Сергеевичем или с каким‑нибудь потенциальным кавалером, которого Инна Михайловна считала «подходящей партией». И в большинстве случаев работа задерживала её не меньше чем на час. А то и вовсе вынуждала нарушить обещание — звонок в последний момент, короткое «Мам, прости, срочное дело» — и вот уже Инна Михайловна ведёт Ромку одна, а тот спрашивает: «А почему мама опять не пришла?» Но сегодня всё должно было быть иначе. Арина твёрдо решила: она пойдёт с мамой и сыном в цирк. Представление начиналось в шесть вечера, так что она обязана была успеть вовремя. Она даже заранее согласовала график дежурств, попросила Хвостова подменить её на пару часов — понадеялась на ненадёжного человека, но тот всё же согласился. Мысль о том, как Ромка будет хлопать в ладоши при виде акробатов, а мама будет улыбаться, глядя на его восторг, согревала её изнутри. — Всё, я побежала, — сказала Арина. Поцеловав Ромку и попрощавшись с мамой — та лишь кивнула, не говоря больше ни слова, но в её взгляде читалась благодарность за эту попытку, — Гордеева выскочила из квартиры и через пару минут оказалась на свежем воздухе. Октябрь не радовал теплом — асфальт под ногами был холодным, а дыхание вырывалось лёгким паром. Но хотя бы солнце светило на ясном небе. Ни ветра, ни туч, ни предзнаменований непогоды — чудесно. Вдохнув полной грудью, Арина почувствовала, как внутри разливается надежда. Она поправила воротник пальто, затянула пояс и направилась в опорный пункт, стараясь не думать о возможных вызовах, срочных делах и звонках, которые могли всё испортить. — Андрей Викторович, вы же помните, да? — спросила она у Хвостова, едва перешагнув порог кабинета и застав его на рабочем месте. Редкий раз Арина приходила на работу позже коллеги. Обычно она появлялась первой, но сегодня пришлось задержаться: нужно было убедиться, что Ромка позавтракал, надеть на него три слоя одежды — «чтобы не замёрз по дороге в садик», — и ещё раз напомнить маме, что билеты на цирк лежат в верхнем ящике комода. Хвостов сидел за своим столом, склонившись к монитору. Он не поднял головы сразу, лишь махнул рукой в её сторону, продолжая тыкать пальцем в клавиатуру. Хотя вполне возможно, что он и не уходил на ночь. Но окна в кабинете были закрыты наглухо, жалюзи опущены до самого низа, а в воздухе не витал ни запах алкоголя, ни аромат освежителя, ни намёки на то, что недавно по помещению гулял свежий воздух. Потому Гордеева решила, что если Хвостов и бухал где‑нибудь неподалёку, то хотя бы не на месте несения службы. Хоть на это совести хватило. — Да помню, помню, — буркнул Андрей Викторович и громко ударил по столу кулаком, когда быстрое и упорное тыканье пальчиком в одну кнопку на клавиатуре не увенчалось успехом. Хвостов вздохнул, потёр переносицу, потом поправил воротник рубашки, сложил руки на столе и с улыбкой а‑ля «когда же ты от меня уже отвяжешься» добавил: — Цирковое представление. Будто тебе на работе цирка не хватает. Он наконец поднял глаза на Арину — в них читалась смесь раздражения и насмешки. — Наш цирк сыну не покажешь, — с лёгкой язвительностью сказала Арина. Она поставила сумку, сняла пальто и аккуратно повесила его на вешалку у входа. — Там, знаешь ли, клоуны не стреляют в воздух из травмата, чтобы привлечь внимание публики, а гимнасты не прячут ножи под трико. Хвостов усмехнулся, откинулся на спинку стула и покрутил головой, разминая затекшую шею. — Ну да, ну да, — протянул он. — У нас тут всё по‑серьёзному. Без попкорна и воздушных шариков. Зато клоунов хватает. — Вот уж действительно, — усмехнулась Арина, и её улыбка на мгновение стала шире. Немного расслабившись от того, что Андрей Викторович не забыл о своём обещании «подменить» — и, что важнее, не отмахнулся от неё с привычной фразой «сама разбирайся», — Гордеева прошла к своему столу и села, включая ноутбук. Устройство загудело, медленно просыпаясь к жизни, а Арина машинально поправила стопку папок. Надо же, порой даже на Хвостова можно было положиться — на человека, который, казалось, думает только о себе. И всё же он согласился взять на себя часть её работы, чтобы она смогла пойти с сыном в цирк. Пока ноутбук загружался, Арина оглянулась на коллегу. Хвостов сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах ручку. Его брови были слегка нахмурены, будто он решал в уме какую‑то сложную задачу. И вдруг Гордеева озвучила то, что вертелось на языке последние сутки — вырвалось почти непроизвольно: — Кстати, а вы знаете, сколько лет Насте Комолова? Хвостов повернул голову в её сторону. Переключив внимание на Арину, он ещё больше нахмурился, но в этот раз с выразительным удивлением — брови сошлись на переносице, а взгляд стал острым, изучающим. — Настя? — переспросил он. — Не знал, что у Джокера есть какая‑то Настя. Тут Арина удивилась ещё больше. Получается, по мнению Комолова она должна знать, кто такая эта Настя, а Хвостов — человек, работающий на Ворона и, казалось бы, более посвящённый в их дела, — ни о какой Насте и не слышал? Конечно, он не так давно работает на Ворона, но всё равно как будто ближе к их незаконной деятельности, чем она. — Вы про Настю не слышали? — с усмешкой поинтересовалась Арина, невольно подавшись вперёд. В груди шевельнулась смесь любопытства и досады. Хвостов фыркнул, закатывая глаза, и отложил ручку. — Ой, Гордеева, я в его личную жизнь не лезу и не собираюсь, — отрезал он. — У Джокера дел по горло, связей как блох на бродячей собаке. Подружка, сестра, бывшая одноклассница. Мне‑то что? Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что тема закрыта. Арина решила не продолжать, но вопрос так и завис в атмосфере — незримый, но ощутимый. Она повернулась к экрану, открыла папку с делами, но мысли всё равно возвращались к Насте. Навязчивый образ ребёнка, ставший словно самой главной загадкой.