Глава 13. Анастасия.

Арина даже представить не могла, что девочка из далёкого прошлого — безумно далёкого, скрытого за пеленой младенческих воспоминаний — вдруг окажется в настоящем. Словно сошедшая с фотографии, сделанной тридцать три года назад. С тем же именем, той же светлой улыбкой и белым бантом на голове, чуть сдвинутым набок. Мысли путались, рождая новые версии. Самая очевидная — и в то же время до нелепости сомнительная — идея возникла первой: а что, если сестра Арины не исчезла бесследно? Что, если она тогда, много лет назад, каким‑то чудом оказалась в Питере, выросла, встретила Комолова и родила от него дочь? Арина попыталась представить эту картину. Взрослая Настя — с теми же ямочками на щеках, что и на старом фото. Но тут же отмела эту мысль. Нет, не сходится. Воспоминания о сестре были настолько призрачными, что даже лицо её Арина не могла воссоздать. Она была совсем младенцем, когда Настя пропала, — слишком маленькой, чтобы сохранить в сознании живые воспоминания. Затем она подумала о том, что Комолов мог удочерить Настю, названную в честь матери. Но эта версия рассыпалась ещё быстрее. Не похоже это на знакомого ей Джокера. В его жизни нет места серьёзным отношениям и неожиданным детям. Даже на пять процентов в это предположение она не поверит. Оставалась лишь одна, пусть и не слишком стройная, но более-менее адекватная мысль: возможно, в юности Комолова потянуло на даму постарше, закрутился роман, появилось дитя — и вот теперь он его воспитывает. Арина мысленно усмехнулась собственной фантазии. Звучит, конечно, как сюжет дешёвого сериала, но в жизни порой случаются и не такие совпадения. Лёжа на больничной койке и уставившись в потолок с едва заметными трещинами, Арина думала не только о дочери Комолова. Как много в этой жизни совпадений — случайных, мимолётных, а порой пугающе точных… Арина глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди нарастает странное волнение. Возможно, эта девочка, Настя Комолова, — ниточка, которая поможет распутать клубок давней тайны. Ниточка, ведущая к сестре. «Ещё одно», — с грустью и усталостью подумала Гордеева, сжимая пальцами край одеяла. Похищения, Белаков, а теперь ещё и Настя… Голова шла кругом от количества событий, навалившихся разом, будто кто‑то специально собрал их в одну кучу, чтобы проверить Арину на прочность. Если бы мама не рассказала ей об исчезновении сестры тридцать лет назад, дополнительная головная боль не прибавилась бы. Но нет, конечно, Арина не винила Инну Михайловну за то, что она заговорила про Настю — хорошо, что заговорила. Благодаря этому Гордеева узнала о своей семье чуть больше, приоткрыла завесу над тем, что долгие годы оставалось для неё неизвестной переменной. Странно лишь, что история про Настю всплыла только сейчас, спустя столько лет. Словно кто‑то нажал невидимую кнопку, запустив цепочку событий. Просто у Арины и так голова раскалывалась от всего происходящего — похищения, расследование, постоянная тревога. А тут ещё и дочка Комолова как две капли воды похожа на пропавшую сестру Гордеевой. Совпадение? — Надо во всём разобраться, — вяло, но уверенно протянула Арина и рывком села, тут же пожалев об этом. Перед глазами всё поплыло, палата закружилась, словно карусель, и она тут же рухнула обратно на подушку, тяжело дыша. В висках застучала кровь, а в памяти всплыли последние мгновения до обморока. И голос Комолова — искажённый сознанием, приглушённый, но всё же узнаваемый. Та же фраза и тот же голос, что Арина услышала тогда. Гордеева издала тихий болезненный стон, а затем неожиданно рассмеялась — коротко, хрипло, почти истерично. Это выглядело так абсурдно и так странно. Столько лет она знала Комолова, так часто слышала его голос: вживую, по звонку, на записи. Чуть ли не во всех возможных вариациях — когда он сердился, шутил, был серьёзен или задумчив. А в тот день не узнала. Так ещё и столько времени пыталась понять, кто вытащил её из воды после аварии, кто оказался рядом в самый страшный момент. Нескольких ничтожных секунд оказалось достаточно, чтобы в груди вспыхнула и разгорелась злость. Она обожгла изнутри, вытеснив остатки слабости и растерянности. Злость не только на себя — за то, что сразу его не узнала, проглядела, упустила момент истины, — но и на Комолова тоже. Сколько времени прошло? Почти пять месяцев? Целая вечность, наполненная страхом, догадками, бессонными ночами. А он не то что не рассказал ничего — даже не намекнул на то, что спас Арине жизнь. Вёл себя как обычно, будто ничего не произошло. Почему? Зачем скрывал? Боялся её реакции? Считал это незначительным эпизодом в череде своих опасных дел? Или просто не видел в этом ничего особенного — для него, бандита с многолетним стажем, спасение чьей‑то жизни могло быть всего лишь минутным порывом, не стоящим упоминания? В этот момент, то ли намекая на очередное пугающее совпадение, то ли иронично подчёркивая благородство одного весьма неоднозначного бандита, дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в палату заглянул Комолов. — Как себя чувствуешь? — поинтересовался он обычным, ровным тоном, будто пришёл навестить старую знакомую после лёгкого недомогания. Гордеева успела только заметить наброшенный на плечи больничный халат и то, как привычно он держит себя: спина прямая, взгляд спокойный, чуть насмешливый. В следующий миг, несмотря на слабость, гудящую боль в висках и пелену перед глазами, Арина приподнялась на локтях и, собрав остатки сил, швырнула в Джокера подушку. Он увернулся с лёгкостью, будто только этого и ждал. Подушка впечалалась в дверь и упала на пол у его ног. — Ясно, — коротко сказал он и, ничуть не изменившись в лице, нагнулся и поднял её. Движение ленивое, но в глазах мелькнуло что‑то — не раздражение, а скорее… понимание того, что этот взрыв эмоций был неизбежен. — Ты почему молчал? — тут же накинулась Арина с обвинениями, голос дрожал от злости и обиды. Она говорила громко, почти кричала, хотя прекрасно понимала, что Комолов в данной ситуации заслужил совершенно другого — благодарности, признательности, может быть, даже восхищения. Но вместо этого — гнев, чистый и необузданный. — Почему не сказал? Всё это время… Всё это время я гадала, кто меня спас! А это был ты… Она замолчала, задыхаясь от собственных слов, и только сейчас заметила, как дрожат её руки — мелко, нервно, как от внутреннего разряда тока. Дыхание сбилось, в горле пересохло, а в груди всё ещё бушевала буря противоречивых чувств: злость смешивалась с облегчением, обида — с запоздалой благодарностью. Комолов положил подушку на кровать, аккуратно разгладил край простыни. Потом посмотрел на Арину — не с насмешкой, а с каким‑то новым, непривычным выражением. Будто впервые увидел её настоящую: не стойкую и собранную, какой она обычно старалась казаться, а уязвимую, растерянную и отчаянно нуждающуюся в ответах. В его взгляде мелькнуло что‑то, напоминающее сочувствие, — редкое и оттого ещё более заметное. Хмыкнув, он ухватился за спинку стула и придвинул его к кровати, садясь. Поза вышла расслабленной, но в глазах читалась настороженность — он явно готовился к долгой беседе. — Гордеева, — начал он негромко, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди, — у меня нет привычки напоминать, что и кому я сделал. И я не идиот, который ничего не замечает, потому сразу понял, что ты ничего не помнишь. И зачем тогда что‑то говорить? Чтобы ты благодарить меня начала? Мне это не надо. Он сделал паузу посмотрел в окно, за которым уже давно стемнело. — Вот и решил: вспомнишь — хорошо. Нет — ну и ладно. Арина слушала, ловя каждое слово, и постепенно злость в ней угасала, уступая место пониманию. Она впервые увидела в Комолове человека, который поступил так, как считал правильным, не ожидая ни наград, ни признательности. Но всё же не могла до конца принять его решение. В груди всё ещё теплилось что‑то колючее и обидное — будто её лишили права знать правду. — Но ты мне жизнь спас, — тихо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — А это не мелочь. — Не мелочь, — согласился Комолов, чуть склонив голову. В уголках губ мелькнула усмешка. — Но не мог же я подойти и просто сказать: «Слушай, Гордеева, я тут тебе утонуть не дал, так что с тебя косарь и похвальная грамота». Он коротко рассмеялся, звук получился неожиданно искренним. Арина невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как последние остатки напряжения растворяются. — Да и потом, — добавил он уже серьёзнее, — если бы я тогда об этом заговорил, ты бы начала задавать вопросы. А я не был готов на них отвечать. В палате снова повисла тишина, но теперь она уже не казалась тяжёлой. Где‑то в глубине души Арина поняла: Комолов не просто скрывал правду — он оберегал их обоих. От лишних слов, от неловкости, от того, что могло всё усложнить. И, возможно, в этом был свой смысл. Арина глубоко вздохнула и перевела взгляд на окно. За стеклом медленно кружились первые снежинки, оседая на подоконнике. В голове всё ещё звучали слова Комолова — простые, но отчего‑то задевшие за живое. Она вдруг отчётливо поняла: вот сейчас всё же стоит поблагодарить его. И за прошлое спасение, о котором она только что узнала, и за то, что сегодня доставил в больницу после потери сознания. А с остальными вопросами разобраться позже — если вообще получится в них разобраться. Джокер был прав. Если бы она знала всё с самого начала, то сначала рассыпалась бы в благодарностях, а потом устроила настоящий допрос с пристрастием: как он оказался на том мосту в нужный момент? Почему не дал ей утонуть, рискуя собой? Как вообще узнал, что в той машине надо кого‑то спасать? Сейчас же подобный расспрос казался неуместным и… неловким, что ли. Слишком много всего навалилось, слишком хрупким было установившееся между ними понимание. Потому Гордеева ничего не стала спрашивать. Лишь тихо произнесла: — Спасибо… — Всегда пожалуйста, — с коротким кивком ответил Джокер и машинально посмотрел на наручные часы. Его жест был будто машинальным и не имевшим особого значения, но Арина уловила его мгновенно. В тот же миг она решила, что он торопится, хоть и выглядит так, словно у него в запасе уйма свободного времени, которое он может потратить и на неё, просто сидя рядом. Но зачем? Что заставляет его оставаться здесь, вместо того чтобы заняться своими делами — наверняка куда более важными и срочными? — Сколько сейчас? — спросила Гордеева, когда он опустил рукав пальто, прикрывая часы. — Половина второго, — произнёс Комолов так спокойно, будто время не перевалило за полночь, а только приблизилось к полудню. Его голос звучал без усталости, хотя ночь уже давно вступила в свои права. Арина моментально всполошилась — и не только из‑за Комолова. В голове будто щёлкнул выключатель: она вдруг осознала, как много всего могло случиться за время её обморока. — Чёрт… — Она закрыла лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. — Я собрание пропустила. Джокер усмехнулся с лёгкой иронией над ситуацией. — Ну да. Коробицын звонил. Я ему сказал, что ты в больнице. Вздрогнув, Гордеева резко вскинула голову и удивлённо посмотрела на Комолова. Её глаза расширились от неожиданности — она не ожидала, что он возьмёт на себя такие хлопоты. Он же продолжил, невозмутимо поправив манжету: — И мама твоя звонила. Я сказал, что из‑за переутомления ты упала в обморок. Обещал вернуть тебя домой, так что, если очухалась, поехали. Арина замерла, переваривая услышанное. В груди что‑то дрогнуло — то ли благодарность, то ли смущение, то ли странное, непривычное ощущение тепла, которое никак не вязалось с Комоловым. Получается, пока она лежала без сознания, он успел не только вызвать скорую или самостоятельно привезти её в больницу, но и уладить все эти звонки, успокоить близких, придумать правдоподобную историю… И всё это — не ожидая даже простого «спасибо». Он ведь наверняка даже не понял, почему Гордеева на самом деле потеряла сознание. Да и сама она не планировала признаваться, что увидела в его дочери свою пропавшую сестру и лишилась чувств от переизбытка шока. Она открыла рот, чтобы что‑то сказать, но слова застряли в горле. Так Джокер был рядом, потому что пообещал маме Арины привезти её домой? — Да, поехали, — наконец произнесла Гордеева, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Она быстро кивнула и откинула одеяло, поднимаясь с кровати и осматриваясь в поисках своих вещей. Взгляд скользнул по вешалке у стены — там аккуратно висело пальто, рядом на полу стояли ботинки. Но едва она сделала шаг, как в памяти вспыхнула картина: Настя, девочка с бантом, так похожая на пропавшую сестру… Арина вдруг снова занервничала, осознавая, что совсем забыла о ней в суматохе последних минут. — Погоди, а Настя где? — спросила она, оборачиваясь к Комолову. Голос прозвучал чуть громче, чем она рассчитывала, выдавая беспокойство. — Или ты её домой отвёз? Комолов, который уже успел подойти к двери и взяться за ручку, обернулся и посмотрел на Арину с явным недоумением. Его брови слегка приподнялись, а в глазах мелькнуло что‑то вроде растерянности — довольно редкое для него выражение. Он замер, словно пытаясь осмыслить вопрос. — Какую Настю? — переспросил он с искренним непониманием, чуть склонив голову набок. Арина почувствовала, как по спине пробежал холодок, а пальцы невольно сжались в кулаки. Она уставилась на Комолова, пытаясь понять: играет ли он с ней, разыгрывая спектакль, или действительно не понимает, о ком идёт речь? — Девочка, — медленно произнесла Арина. Она сделала шаг вперёд, словно надеясь разглядеть в его взгляде намёк на шутку. — Твоя дочь. Ты её Настёнкой назвал. Я видела её перед тем, как… перед тем, как потеряла сознание. Где она сейчас? Комолов замер, затем медленно отпустил дверную ручку и сделал несколько шагов к Арине. Его походка, обычно уверенная и слегка развязная, сейчас казалась осторожной, будто он ступал по тонкому льду. Подойдя ближе, он остановился в паре шагов от Гордеевой и пристально посмотрел на неё. — У меня нет дочери, — произнёс он неспешно, будто от его слов у Гордеевой мог начаться приступ психоза. — И никогда не было. И оказался почти прав. Потому что Арина ощутила, как сердце вновь заходится в бешеном темпе, а перед глазами темнеет. Дыхание сбилось, в висках застучала кровь, и на мгновение ей показалось, что она снова теряет сознание. Она снова села на кровать. «Но как же так? Он же сам не раз говорил про Настю…» Воспоминания всплывали одно за другим: вот Комолов что-то печатает в телефоне и бросает: «Только давай побыстрее. Мне Настю надо забрать»; вот он выбирает для неё кролика в детстком магазине. Всё это было! Или… или это просто игра её измученного сознания? — Но я же слышала… — прошептала Арина, чувствуя, как голос дрожит. — Ты говорил о ней. Я точно помню. Комолов помолчал, изучающе глядя на неё, и в его взгляде читалась искренняя тревога. Он сделал ещё один шаг вперёд и тихо произнёс: — Гордеева, ты была без сознания полдня. Возможно, тебе просто приснилось. Арина покачала головой, цепляясь за последнюю ниточку уверенности: — А кролик? Голубой кролик? Кому ты его покупал? Комолов слегка нахмурился и присел перед Ариной на корточки: — Я не покупал никакого кролика. Честно. И в детских магазинах много лет не был. Она открыла рот, но не нашла слов. В голове царил хаос: воспоминания казались такими реальными, такими осязаемыми. Но теперь, столкнувшись с категоричным отрицанием Комолова, Арина вдруг усомнилась в собственной памяти. «Что, если я действительно всё придумала? — пронеслось в голове. — Что, если это последствия травмы, шока, переутомления?» Она подняла глаза на Комолова. Он видел растерянную, напуганную девушку, которой нужна помощь.