Глава 14. В поиске реальности.

Наблюдая за спящей под воздействием успокоительного Гордеевой, Джокер ощущал непривычный для себя уровень беспокойства — такой, от которого хотелось то ли закурить, то ли пройтись быстрым шагом по коридору, чтобы стряхнуть это липкое напряжение. И дело было не только в обмороке, после которого она начала говорить про какую‑то Настю, и даже не в том, что она всё же его вспомнила. Саша осознал, что последствия аварии оказались куда серьёзнее, чем он думал. Куда глубже, чем просто ссадины, синяки и переломы, которые со временем заживают. Арина, конечно же, ничего не показывала. Как обычно, демонстрировала себя как сильную и независимую личность — лезла туда, куда не следовало и не просила помощи. Эта её упрямая гордость была одновременно и восхищающей, и чертовски раздражающей. Она будто нарочно проверяла, сколько выдержит, прежде чем сломается. А Джокер всё же не был идиотом, который ничего не замечает. Он прекрасно видел, что ей куда тяжелее, чем прежде. Не был рядом каждую минуту, но следил — через Хвостова и Марину. Солнцева за последние несколько месяцев чуть ли не лучшей подружкой для Арины стала, пусть и по большей части только в рамках работы. Но именно эта «рабочая» близость давала ей возможность замечать то, что Арина старательно скрывала от остальных: внезапные паузы в разговоре, когда взгляд уплывал куда‑то далеко; короткие приступы паники, которые она списывала на переутомление; и те моменты, когда ей просто нужно было выйти на улицу, чтобы снова почувствовать землю под ногами. Через Андрея он и узнал, что Гордеева «чуть паничку не словила и пошла проветриться». Хвостов тогда коротко, без лишних эмоций, обронил эту фразу, но в ней прозвучало столько скрытого напряжения, что Джокер сразу понял: дело серьёзное. Он отчитался перед Вороном, что должен по одному делу отъехать, и понёсся следом, чтобы убедиться, что Арина не свалится где‑нибудь на стрессе. Не зря понёсся — стоило им встретиться и заговорить про свежий воздух и нормальность самого Джокера, как она внезапно подскочила, будто её ударило током, и рухнула к нему на руки как подкошенная. До больницы он Арину довёз — в этот раз довёз, — врачам передал, а сам остался сидеть в коридоре под мигающей лампой, которая раздражающе щёлкала каждые несколько секунд. Сидел там до самой темноты, пытаясь понять, насколько с Гордеевой всё плохо. Он не привык к такому бессилию — к тому, что нельзя решить проблему деньгами, связями или угрозой. Здесь не было врага, которого можно было бы устранить, не было плана, который можно было бы просчитать. Только хрупкая человеческая психика, которая, казалось, держалась на истончившихся ниточках. Время тянулось невыносимо медленно. Мимо проходили медсестры, шуршали бумагами врачи, но Джокер почти не замечал этого. Он смотрел на двери палаты, за которыми лежала Арина, и чувствовал, как внутри ворочается беспокойство. Настоящее, тяжёлое, от которого не отмахнуться. «Надо будет поговорить с врачами, — думал он, машинально постукивая пальцами по колену. — Узнать, что там с её головой, чтобы ничего не спровоцировать». Когда Гордеева пришла в себя и устроила ему сцену — с упрёками, дрожащим голосом и вспышкой обиды из‑за того, что он скрыл правду о её спасении из холодной реки, которую не согрело даже лето, — Саше как‑то полегче стало. Пусть злится — плевать. Зато она была в сознании, смотрела на него живыми, реагировала, спорила — а значит, держалась. Но напряжение вернулось почти сразу, стоило ей заговорить о какой‑то Насте, да ещё и назвать её дочерью Комолова. Арина не упала в обморок, не закатила истерику, но врачи всё же оставили её до утра, настояв на приёме успокоительного. Он же, вопреки ожиданиям Арины, даже из палаты не вышел. Не потому, что боялся, что она снова потеряет сознание, и не потому, что должен был остаться. Просто… не смог уйти. Усевшись на подоконник, он переводил взгляд с Гордеевой на побелевшую от первого снега улицу. «Рановато, — подумал он, чуть хмурясь. — Даже октябрь не закончился». В палате было тихо. Только изредка Арина тяжело вздыхала во сне, и каждый такой вздох заставлял его чуть приподнимать голову, чтобы проверить, всё ли с ней в порядке. Саша скользнул взглядом по её спокойному лицу. Сколько раз он видел её собранной, готовой к бою, и сколько раз она, не прося ни о чём, всё равно получала помощь? Теперь же она нуждалась в чём‑то другом. Не в прикрытии, связях или решении проблем силой. Даже не в Рыжове, который был её основной подстраховкой. А в чём — Комолов пока не понимал. И это непонимание грызло изнутри. Тихо завибрировал телефон, нарушив зыбкий покой. Звук показался непропорционально громким, будто кто‑то уронил на кафель металлический предмет. Саша дёрнулся, потом, спохватившись, посмотрел на экран — «Ворон». Он тут же ответил, понизив голос настолько, что сам едва слышал собственные слова: — Да? — Саш, три часа, — с небольшим упрёком произнёс Вениамин. По голосу было заметно, что он уже на грани: ещё немного — и отправится в кровать, но пока не спешит этого делать. — Где тебя носит? — Я в больнице, — ответил Комолов и поспешил добавить, чтобы Ворон не начал нервничать: — Присматриваю кое за кем. Мне тут надо быть. Последние слова прозвучали одновременно как оправдание своего отсутствия и просьба позволить остаться. Вениамин на том конце провода тяжело вздохнул. — Завтра к одиннадцати ты мне понадобишься, — сказал он уже спокойнее. — Постарайся не выглядеть как зомби. — Я буду, — уверенно сказал Саша, хотя насчёт второго пункта сильно сомневался. Если он просидит здесь всю ночь, глядя на то, как Арина спит, то к назначенному времени приедет к Ворону именно как зомби — с красными глазами, тяжёлой головой и мыслями, которые будут цепляться за всё подряд, кроме дела. — Хорошо, — снова вздохнул Вениамин и зевнул. Но перед тем, как завершить разговор, добавил: — Арине Ильиничне привет. Саша замер на несколько секунд, пальцы крепче сжали телефон, словно пытаясь удержать не только корпус, но и внезапно нахлынувшее ощущение чего‑то неуловимо важного. В груди шевельнулось странное, колючее чувство — смесь удивления и… почти гордости, что ли. Как Ворон вообще догадался, что Джокер сейчас именно с Гордеевой? Менты сдали? Шрам проболтался — Саша ему сообщил, что поехал участковую проведать? Или, как обычно, сам сообразил, потому что знал больше, чем все они вместе взятые? Эта способность Воронова видеть то, что другие старательно прятали, всегда слегка пугала. Не тем, что он мог прижать к стенке, а тем, что замечал детали, которые, казалось, вообще никого не должны интересовать. Как бы там ни было, отрицать своего присутствия рядом с Ариной Джокер не собирался. Не видел в этом смысла. Да и не хотел. Пусть знает. — Передам, — коротко ответил он. Экран погас, и палата снова погрузилась в тишину — теперь она казалась ещё гуще, плотнее, будто сама темнота стала тяжелее. Саша убрал телефон, положив на подоконник экраном вниз, и снова посмотрел на улицу, где снег медленно укрывал город, стирая привычные очертания, делая всё вокруг чужим и немного нереальным. Точно так же, как в голове Арины стирались границы между реальностью и тем, что подсознание подкидывало ей в моменты слабости. «Завтра, — пообещал он себе. — Завтра поговорю с врачами. С самого утра». И впервые за долгое время он думал не о том, как выйти сухим из воды, а о том, как удержать кого‑то на поверхности.

***

Стресс. Это слово, простое и будничное, будто специально придуманное, чтобы прятать за собой тонны боли, снова сыграло свою неблагоприятную роль. Арина даже под действием успокоительного не смогла полностью расслабиться — её тело, измученное напряжением, лишь притворялось покорно сдавшимся, а сознание, едва погрузившись в сон, тут же сорвалось в тёмную воронку тревоги. Её пятичасовой сон пропитался въедливой тревогой и кошмарами — не теми расплывчатыми видениями, что забываются сразу после пробуждения, а чёткими картинами, от которых по коже бежали мурашки. Снова та же машина, тот же массивный мост, а под ним — бурлящая река, способная поглотить не только глубиной, но и тьмой — густой, непроглядной, словно сама вода была соткана из чужих страхов. Ледяная вода, остуженная несколькими бессолнечными днями июля, казалась не просто холодной — она была враждебной, живой, жаждущей затянуть глубже. В кошмаре Арина снова и снова переживала тот момент: тщетные попытки вырваться, судорожные движения, которые лишь утягивали её вниз, и этот бесконечный, оглушающий шум воды, забивающий уши, не дающий услышать даже собственный крик. А где‑то рядом, в этой же мутной глубине, тонула девочка — её слёзы и крики растворялись в воде, становясь частью этого водяного хаоса. И уходящий на дно голубой кролик, неуместный в этом кошмаре. Никакого спасения. Только бессмысленные попытки вырваться на свободу — и каждый раз печальный, страшный финал, повторяющийся с тяжкой неотвратимостью. И даже понимая где‑то в глубине сознания, что это всего лишь сон, Арина испытывала животный ужас и яркое осознание того, что подводная темнота сильнее течения. Она просыпалась на долю секунды — хватала ртом воздух, как после настоящего погружения, чувствовала, как сердце колотится где‑то у самого горла, а кожа покрывается липким холодным потом. Но стоило глазам закрыться, как её снова затягивало обратно — в ту же сцену, с теми же деталями, с той же безысходностью. Когда Арина окончательно вынырнула из кошмара, в палате уже брезжил тусклый рассвет — сероватый, безрадостный, похожий на отголосок подводной тьмы. Она лежала, не шевелясь, и пыталась отделить реальность от кошмара: прислушивалась к тихому гулу больничных коридоров, к собственному дыханию, которое постепенно выравнивалось. Перед глазами всё ещё стояла картина: девочка и уходящий на дно голубой кролик. Образ был таким ярким, таким настоящим, что Арина невольно протянула руку, будто хотела схватить его, удержать, не дать исчезнуть. Но пальцы сомкнулись в пустоте. «Это просто сон, — повторяла она про себя, стискивая одеяло. — Просто кошмар». Услышав лёгкое шевеление сбоку, Гордеева резко обернулась — и на мгновение задержала дыхание, а потом выдохнула с таким облегчением, будто только сейчас по-настоящему поверила, что выбралась из воды. Рядом, на стуле сидел Комолов. Он смотрел на неё, нахмурив брови, — взгляд был пристальным и колючим, но даже так от Арины не ускользнуло то, что он беспокоится. Не показушно, а по-настоящему. — Ты у врача наблюдаешься после… того случая? — спросил он, не отводя взгляда. Джокер не стал говорить всего напрямую, не стал произносить вслух «после аварии», «после того, как ты чуть не утонула», «после того, как тебя чуть не продали или не убили» — не хотел бередить, но всё и так было понятно. Как понятно и то, какого именно врача он имел в виду: того, кто разбирается в том, что творится в голове, когда реальность начинает рассыпаться на куски. Арина замешкалась, взвешивая, стоит ли прятаться за привычным «да всё нормально», но тут же одёрнула себя. Ей казалось, что после всего, что Комолов для неё сделал — привёз в больницу, со всеми поговорил, остался сидеть в палате, пока за окном падал снег, — она может отплатить ему хотя бы честностью. — Нет, — тихо призналась она, глядя ему прямо в глаза. — Не наблюдаюсь. Комолов усмехнулся от досады и покачал головой: — Не мне тебя жизни учить, но хреновый ты выбор сделала. Он знал этот мир: здесь слабость не прощают, а помощь принимают как должное. Но также знал, что иногда самое опасное — это делать вид, что с тобой всё в порядке, когда внутри всё трещит по швам. Арина хотела было возразить, но слова застряли в горле. Потому что тоже это знала. Понимала, что держаться только на упрямстве и гордости — это и правда плохой выбор. Но признать это вслух было почти так же страшно, как снова окунуться в ледяную воду из кошмара. Она опустила взгляд, провела ладонью по одеялу, разглаживая невидимые складки, и тихо произнесла: — Просто… не хотела признавать, что мне нужна помощь. Комолов тихо выдохнул и, немного смягчив голос, сказал: — Дура ты. По работе почти за любую помощь ухватишься и за других впишешься, а о себе даже сама не заботишься. Арина не обиделась. Не потому, что привыкла к его резким словам, а потому что в них не было злобы. Она слабо усмехнулась: — Говоришь почти как моя мама. — Ну… Тут гением быть не надо, — хмыкнул он, слегка пожимая плечами. — Просто надо тебя знать лет этак восемь. Видел, как ты из последних сил держишься, чтобы никому не показать, что устала. К тому же я не против объединиться с твоей мамой. Будем вместе пинать тебя до кабинета какого‑нибудь психотерапевта. Хоть в очередь встанем, если понадобится. В его шутке прозвучала такая откровенная забота, что Арина невольно улыбнулась — на этот раз по-настоящему, пусть и совсем чуть‑чуть. И эта улыбка была не от веселья, а от того странного, почти забытого чувства, когда кто‑то рядом признаёт твоё право быть неидеальной, не всесильной, просто… живой. За окном по-прежнему падал снег, укрывая город ровным, спокойным покрывалом, будто старался заглушить все тревоги и страхи, спрятать их под белым слоем тишины. В палате было тихо — не та звенящая пустота, которая давит на виски, а уютная, почти домашняя тишина, в которой можно было позволить себе выдохнуть. Арина снова посмотрела на Комолова — на его нахмуренные брови, на усталые, но внимательные глаза, на то, как он старается выглядеть небрежно, будто всё это — просто случайный разговор, не имеющий особого значения. Но она видела: для него это важно. И от этого становилось немного легче. — Ладно, — тихо сказала она, сама удивляясь тому, как легко согласилась. — Может, и правда… стоит сходить. Комолов кивнул. — Вот и умница, — произнёс он спокойно. — Отдыхай пока. А я с врачом и Коробицыным перетру. Отпуск тебе выбить не обещаю, конечно, но пару выходных попробую. И, прежде чем Гордеева успела открыть рот, чтобы возразить, что она и так справится, что не надо никому ничего выбивать, он поднял руку и ткнул в неё пальцем, останавливая на полуслове: — И лучше сразу заткнись, а то знаю я тебя. Арина чуть не вспыхнула от его безапелляционности, поджимая губы, но поняла, что сил на сопротивление нет. Да и… не хотелось сопротивляться. Возможно, потому что заботливый Комолов, особенно к посторонним, — явление такое же редкое, как пролетающая над Питером комета. Она чуть улыбнулась — устало, но искренне — и откинулась на подушку. — Ладно, — повторила она уже совсем тихо, закрывая глаза. — Спасибо. Джокер ничего не ответил. Только ещё раз кивнул, будто принимая это «спасибо» как дополнительное разрешение.