Глава 15. Переговоры.

— Николай Степанович, дело жизни и смерти! — провозгласил Джокер, врываясь в кабинет оперов с привычной бодростью. Он даже не удосужился постучаться — то ли решил, что его по шагам издалека узнают, то ли плевать хотел на чужую занятость и условности. Коробицын, сидевший за столом и уткнувшийся в кипу бумаг, резко поднял голову, будто его дёрнули за невидимую нитку. Лицо майора тут же исказилось знакомой гримасой усталости и раздражения, которая появлялась всякий раз, стоило Комолову переступить порог РОВД по собственной инициативе. — Как же ты меня достал, Комолов, — выдохнул Николай Степанович, откидываясь на спинку стула и потирая переносицу. — Чего тебе опять надо? — Пару отгулов для Гордеевой, — спокойно бросил Джокер, усаживаясь на стул, будто пришёл не выбивать поблажки, а просто поболтать. Позади него что‑то тихо зашуршало, и тут же раздался неуверенный голос Марины: — Я пойду… Мне там… кое‑что нужно сделать. Саша не обернулся, но по звукам понял, что она начала собирать вещи в сумку. Звякнула вешалка — Солнцева стянула с неё пальто, — хлопнула дверь. Джокер мысленно поблагодарил её за тактичность и понимание: сейчас тут будет разговор, где лишние уши ни к чему. Он снова перевёл взгляд на Коробицына и, не давая майору шанса вернуться к бумагам, одарил его широкой улыбкой, которая могла одинаково легко и обезоружить, и взбесить. — А лучше сразу отпуск, — добавил он, чуть наклонив голову, будто предлагал не немыслимое одолжение, а самую разумную вещь на свете. Николай Степанович смотрел на него с таким недоумением, что на секунду даже перестал хмуриться — лицо его застыло в странном выражении, словно он всерьёз заподозрил слуховую галлюцинацию. Потом моргнул, будто проверяя, не спит ли, и понизил голос до шёпота: — Чего? — Отпуск для Гордеевой, — так же шёпотом ответил Джокер, слегка наклоняясь вперёд. При этом в его тоне мелькнула лёгкая, привычная издевка. Коробицын медленно опустил руки на стол, сцепил пальцы в замок и уставился на Комолова так, будто перед ним сидел не криминальный элемент и периодически полезный союзник, а инопланетянин, говорящий на непонятном языке. — Ты серьёзно? — наконец выдавил он. — У Гордеевой график как у спецназа, дела висят, народ на ушах стоит, а ты мне про отпуск? И чё ты вообще так за неё переживаешь? Саша уставился в окно, подбирая слова. В голове мелькнуло: «Мы в ответе за тех, кого из реки вытащили», — но произносить эту полуфилософскую фразу вслух было бы слишком пафосно, да и не в курсе майор. Вместо этого он спокойно ответил: — Есть у меня причины. И вообще… — Он демонстративно достал из внутреннего кармана пальто сложенную бумажку, развернул её одним резким движением и шлёпнул на стол перед Николаем Степановичем. — У вашего «спецназа» моральное и физическое истощение. С такими нагрузками ребёнок Гордеевой сиротой останется. Вы этого хотите? Произнеся это, Саша внутренне поморщился: фраза вышла жёстче, чем хотелось, но именно эта жёсткость, как он надеялся, должна была пробить броню логики. Он очень рассчитывал, что липовость справки никто не станет проверять всерьёз, как и не станут копаться в том, каким образом документ оказался у него. Подкуп доктора со стороны Комолова был делом быстрым и аккуратным: доктор, не задавая лишних вопросов, отметил, что Гордеевой отпуск нужен больше, чем мнение Завьялова всему отделу, и поставил печать. Коробицын взял в руки справку и уставился на текст широко распахнутыми глазами, словно ему только сейчас сообщили, что Арина Ильинична вообще‑то апгрейд до робота первого класса не проходила, и вообще она из плоти и крови, и эта плоть имеет свойство уставать. — Это из‑за вчерашнего, что ли? — тихо спросил он, не отрываясь от изучения диагноза и рекомендаций, хоть и мало что в них понимал. Голос его звучал уже не так твёрдо, в нём проскользнуло беспокойство. — И из‑за этого тоже, — подтвердил Джокер, не сводя с майора внимательного взгляда. — Майор, ты же сам всё понимаешь. Реабилитацию она прошла, конечно, но это же от последствий не избавляет. Коробицын тяжело вздохнул, положил справку на стол и провёл ладонью по лицу, словно желая стереть с него не только усталость, но и необходимость принимать это решение. Он помолчал, взвешивая в голове все «за» и «против», и пробормотал: — Пару дней, — произнёс он, глядя куда‑то мимо Саши, будто разговаривал не с ним, а с собственной совестью. — Пару дней дам. Но чтобы она отдыхала, а не делала вид как обычно. Джокер чуть заметно кивнул, стараясь не выдать облегчения. Он не стал спорить или просить больше — сейчас и это было победой. — Обязательно, — коротко ответил он, убирая бумажку обратно в карман. — Спасибо, товарищ майор. — Не благодари, — буркнул Коробицын. — Осталось только Завьялову это объяснить. — Я в вас верю! — бросил Саша на ходу, выскакивая из кабинета так быстро, что Николай Степанович даже сказать ничего не успел. В коридоре он наткнулся на Марину. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, и смотрела на дверь кабинета так, и что‑то подсказывало Саше, что она вовсе не ушла по каким‑то срочным делам, как сказала. Просто покинула комнату и устроилась в коридоре, чтобы в случае чего оказаться рядом. Подумал Джокер и передумал, когда Солнцева сделала шаг в его сторону. — Как там Арина? — спросила она с искренним беспокойством. Саше хотелось выдать что‑то бодрое по типу «всё под контролем», «держится», «скоро будет в строю». Но он знал, что перед Мариной можно не играть. — Пока держится. Но ей надо отдохнуть. Вот, выбил пару деньков. Марина слегка кивнула. — Хорошо, — сказала она просто. — Где она сейчас? — Пока в больнице. Сейчас съезжу и отвезу её домой, — Джокер невесело усмехнулся и потёр ладони друг о друга. — Осталось ещё кое‑что сделать. — Что? — поинтересовалась Солнцева, и по её взгляду было понятно, что она действительно волнуется. И готова помочь — даже если помощь будет заключаться только в том, чтобы выслушать. — А вот этого не скажу. Хорошего дня. Он махнул рукой и направился дальше по коридору, не оборачиваясь. Отчасти он доверял Марине — не зря ведь именно её попросил присматривать за Гордеевой. Но рассказывать ей обо всех своих планах не собирался. Планы у него были масштабные, и он был уверен на сто процентов, что Арине они не очень понравятся.

***

— Ты как это сделал? — с искренним удивлением спросила Арина, глядя на Сашу так, будто пыталась разгадать какой‑то сложный фокус. Она и правда не ожидала, что Комолову удастся раздобыть ей хоть какие‑то выходные. Да, он обронил, что поговорит с Коробицыным, но между «поговорить» и «добиться результата» лежала целая пропасть — особенно когда речь шла о графике участкового, где каждый день был расписан по минутам. Даже если Саша уже сделал для неё столько, сколько от него никто не ждал, она всё равно не могла до конца поверить, что и на этот раз у него получится. — Через боль, пот и слёзы, — серьёзно произнёс Саша, выдерживая паузу ровно столько, чтобы она успела представить себе эпическую битву, а потом добавил с лёгкой усмешкой: — Коробицына. Арина фыркнула и не смогла сдержать короткую, но тёплую улыбку. Путь до её дома занял немного времени, и за эти каких-то пятнадцать минут она получила звонок от Завьялова с подтверждением того, что Комолов слово выполнил. А подполковник, несмотря на выбитые у Николая Степановича «пару дней», подписал приказ на полноценный недельный отпуск, удивив и Арину, и Сашу. «Гелендваген» проехал мимо внушительной лужи, подняв небольшую волну, и плавно припарковался напротив подъезда, где жила семья Гордеевой. Арина потянулась к ручке, собираясь открыть дверь, и уже открыла рот, чтобы в очередной раз поблагодарить Сашу. Но не успела: Комолов чуть ли не рявкнул: «Сидеть!» — и выскользнул из машины первым. Арина вдруг вспомнила Рыжова, который в такие моменты обычно мягко удерживал её за руку, чтобы чуть больше побыть джентльменом. И даже не сразу решила — какой вариант ей нравится больше. Не теряя ни секунды, Саша обошёл автомобиль, распахнул дверь и протянул ей руку. — Моё о тебе мнение уже изменилось, — бросила Арина, спускаясь на асфальт. — Можешь так сильно не стараться. Саша фыркнул, но ничего не сказал, но это молчание буквально кричало упрямством: «Раз уж взялся сопровождать — доведу до двери, и нечего мне тут сильную и независимую из себя строить». Следующим сюрпризом для Арины стало то, что Джокер не уехал, едва выпроводив её из машины. Вместо этого он молча пошёл рядом, довёл до подъезда, потом до самой квартиры. Но и тогда Комолов не ушёл. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Инна Михайловна — в домашнем костюме, с лёгкой улыбкой, в которой сразу угадывалась материнская настороженность напополам с искренней радостью. — Добрый день, — произнёс Саша и кивнул в сторону Арины. — Как и обещал, доставил в целости и сохранности. И мне надо с вами немного поболтать. — О, конечно, — Инна Михайловна кивнула. — Проходите, пожалуйста, Саша. Можно ведь вас так называть? — Можно, — легко разрешил Джокер, переступая порог, и задержался на несколько секунд, чтобы разуться. Арина снова попыталась что‑то сказать — открыть рот, вставить хоть слово, напомнить, что она, вообще‑то, взрослая женщина и не нуждается в том, чтобы её «доставляли» и «обсуждали» за спиной. Но он её перебил — не грубо, но твёрдо и с намёком, что спорить бессмысленно. — Так, врач сказал, что тебе надо больше отдыхать, — отрезал он, качнув рукой, будто физически отгонял любые возражения. — Иди. — Комолов! — возмутилась было она, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста: терпеть не могла, когда с ней обращались как с ребёнком. Но Джокер остался непреклонен. — Я тридцать лет Комолов, а у тебя отпуск, — спокойно произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Есть и спать. Давай! Арина замерла, стиснув зубы, и вдруг поняла, что сил на настоящий спор у неё просто нет. Да и… в его словах не было желания её унизить. Было что‑то другое: грубоватая забота, которая не просила разрешения, но казалась правильной. Она тяжело вздохнула, сдаваясь, и, снимая пальто и ботинки, тихо буркнула: — Ладно. Но если начнёте обсуждать меня — я вам устрою. Саша едва заметно усмехнулся, но ничего не ответил — только чуть склонил голову, будто принимая её условие. Инна Михайловна проводила Арину взглядом, пока та не скрылась в комнате, и только когда за дочерью тихо щёлкнула дверь, повернулась к Саше. Чуть понизив голос, будто боялась, что Арина услышит даже шёпот, она сказала: — Спасибо, что привезли. Она у меня… упрямая. И не любит показывать, когда тяжело. Джокер кивнул, не пытаясь ничего приукрасить. Он знал об упрямстве Гордеевой не по рассказам. — Знаю, — коротко ответил он. — Потому и привёз. Инна Михайловна чуть склонила голову. На её лице мелькнула благодарная улыбка — возможно за то, что Комолов видит её дочь как живого человека, которому бывает тяжело. — Идёмте на кухню, — мягко предложила она, делая приглашающий жест. — Я как раз пироги испекла, пока вас ждала. Там и поговорим, пока Арина переодевается. Саша прошёл за ней, сам себе удивляясь: как спокойно его пустили в дом. Он не привык к такой безоговорочной доверчивости и теперь он не мог понять: это знак благодарности за заботу об Арине, или Инна Михайловна просто не знает, кто он такой, и не в курсе его репутации? Внутри шевельнулась неловкость, будто он не имеет права сидеть за столом, пить чай, обсуждать судьбу Арины с её матерью. Но взгляд Инны Михайловны был таким спокойным и лишённым осуждения, что он шагнул дальше, переступил порог кухни и позволил себе немного выдохнуть. Кухня встретила их запахом тёплого теста и корицы. На столе уже стояли дымящийся чайник и большая тарелка с румяными пирогами. — Садитесь, — сказала Инна Михайловна, указывая на стул у окна. Она взяла две чашки, наполнила их чаем и поставила одну перед Комоловым. — Так о чём вы хотели поговорить? Саша сел и медленно выдохнул, собираясь с мыслями. Ему не хотелось говорить дежурными фразами и прятать правду за обтекаемыми словами. — О том, что ей надо отдыхать, — ответил он прямо и сделал глоток горячего чая — тот обжёг язык, но этот миг помог собраться. — И к врачу. К психологу. Или психиатру — я тут не разбираюсь. Инна Михайловна слушала, не перебивая. — Я Гордееву сразу предупредил, — продолжил Комолов, — если надо, я с вами за компанию её к врачу засуну. Потому что это не дело. На этих словах Инна Михайловна едва заметно кивнула — не в знак согласия с методами, а что услышала главное: он не собирается бросать Арину один на один с её бедой. — Спасибо, — тихо произнесла она, опуская взгляд на чашку, будто пряча за этим движением слишком много накопившихся чувств. Инна Михайловна подвинула к нему тарелку с пирогами. — Съешьте хоть один, — сказала она чуть твёрже, возвращаясь к простой, будничной заботе. — Вы тоже не железный. И пока Арина не пришла, нам с вами надо решить, как сделать так, чтобы она не сорвалась обратно в работу на второй день. Саша посмотрел на пирог, потом снова на Инну Михайловну. — Ладно, — кивнул он, беря тот, что лежал сверху. — Давайте решать.