Глава 16. Благодарность.

Выйдя из комнаты уже в мягкой, уютной пижаме, Арина замерла в дверном проёме, не сразу поверив своим глазам. На кухне сидели мама и Комолов — попивали чай, ели пироги и о чём‑то тихо, сосредоточенно говорили. Их голоса звучали не как встревоженный шёпот, а как спокойный разговор людей, которые нашли общий язык ради чего‑то важного. Она не забыла, что Джокер собирался остаться, чтобы поговорить с Инной Михайловной, но в глубине души рассчитывала, что за те полчаса, что она переодевалась и пыталась собрать мысли в кучу, он успеет высказать всё, что хотел, и уйдёт. В конце концов, обещание он выполнил: довёз её до дома, сдал с рук на руки — дальше‑то зачем задерживаться? Да и о чём можно так долго разговаривать двум людям из совершенно разных миров, которых ничто не связывает? Разве что сама Арина. Или Саша и правда решил всерьёз объединить усилия с мамой, чтобы устроить ей курс лечения, консультации, принудительный покой — всё сразу? Мысль была одновременно и нелепой, и правдоподобной. Впрочем, от Джокера шуток такого масштаба ждать не стоило. Он мог язвить, подначивать, но не устраивать многоходовые комбинации из заботы и давления. Значит, этот разговор с мамой был ему по-настоящему важен. — Ариш, ты готова? — Инна Михайловна первой заметила дочь, тут же встала из‑за стола, чуть нахмурившись, будто пыталась на глаз определить, сколько сил у Арины осталось. — Садись, поешь немного. Ты, наверное, сегодня ещё и не завтракала толком. — Она последний раз вчера в обед чай пила, — моментально сдал её Комолов, растягивая губы в широкой и беззаботной улыбке. Но в его взгляде не было насмешки — только бескомпромиссное нежелание прикрывать её. Он смотрел на Гордееву с молчаливым: «Я твою голодовку покрывать не стану». Арина на несколько секунд прикрыла глаза, чувствуя, как от этого простого, но такого безапелляционного разоблачения внутри поднимается привычное раздражение — мол, ну вот, опять её выставляют неспособной о себе позаботиться. Но раздражение быстро осело, не превратившись в настоящий протест. В его словах явно не было желания её унизить. — Ну спасибо, информатор, — буркнула она, стараясь вложить в интонацию побольше язвительности, чем чувствовала на самом деле, и прошла к столу. Инна Михайловна ничего не сказала, только пододвинула к ней тарелку с тёплыми пирогами, поставила рядом чашку с чаем и накрыла её ладонь своей — коротко, без лишних слов. Этот жест был старше любых нотаций, сильнее любых «ты должна», и Арина поняла, что сопротивляться этому теплу сейчас выше её сил. — Ладно, — выдохнула она, опускаясь на стул и беря печёный пирог с начинкой. — Только не смотрите на меня, как на безнадёжного пациента. Саша хмыкнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, будто специально старался выглядеть как можно более непринуждённо — чтобы не давить, не напоминать лишний раз, что он тут не просто так, что пришёл не ради чая и пирогов. — Не буду, — пообещал он, но тут же добавил, не давая ей шанса снова уйти в оборону: — Но если через пятнадцать минут тарелка не будет пустой — заберу и сам съем. У меня ночь тяжёлая была. Арина хотела было снова огрызнуться, но вместо этого лишь фыркнула. Она откусила кусочек: тёплый, с лёгкой кислинкой, с хрустящей корочкой — и на пару мгновений закрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать вкус, не думая ни о делах, ни о том, что ждёт её завтра. — Так, может, останетесь у нас отдохнуть? — вдруг предложила Инна Михайловна, и в этой фразе не было ни кокетства, ни неловкой вежливости — только простое, искреннее желание отплатить добром за заботу. Человек помог, привёз дочь, выбил ей отпуск, настоял на отдыхе — так пусть хотя бы посидит, поест, немного придёт в себя. Предложение повергло Арину в лёгкий шок. Мама определённо не знала, кто такой Джокер. Иначе даже в знак благодарности не стала бы ему такое предлагать. И от этого контраст между тем, как видела Сашу мама, и тем, что знала о нём Арина, резанул по нервам — будто два разных мира наложились друг на друга. Арина уже открыла было рот, чтобы если не возразить, то хотя бы мягко намекнуть, что Комолову будет куда комфортнее отдыхать у себя. У него и квартира побольше, и кровать нормальная, а на их жилплощади ему удастся выделить разве что диван — потому что все кровати заняты. Да и незачем постороннему человеку находиться в квартире, где есть маленький ребёнок. Открыла — и закрыла обратно. Слова застряли где‑то в горле, не найдя опоры. Перед внутренним взором будто снова встал тот самый Комолов: наглый, резкий, временами пугающе холодный — бандит, способный пристрелить почти любого без зазрения совести и даже не поморщившись. И тут же следом — другой Комолов: тот, кто спас ей жизнь почти пять месяцев назад; тот, кто вчера привёз её в больницу, когда она потеряла сознание; тот, кто выслеживал людей, причастных к массовым похищениям девушек, одной из которых стала она сама. Пусть он делал это не только ради неё, пусть в его мотивах всегда было что‑то своё, но он делал. И он же был тем, кто снова и снова просил её не лезть, куда не следует, и быть поосторожнее. Из‑за всего этого у Гордеевой язык не повернулся сказать, что Комолову пора идти. Не сейчас. Не после того, как он столько сделал, не прося ничего взамен. — Да нет, спасибо, — ответил Джокер после небольшого промедления. Он будто и сам удивился такому предложению и не сразу его осознал. В этой заминке сквозила настороженность человека, который давно отвык от простого человеческого участия — и теперь не знал, как правильно на него реагировать, чтобы не выглядеть неблагодарным. — Почему бы нет, — одновременно с ним произнесла Арина, и сама удивилась, насколько твёрдо прозвучали эти слова. Они вырвались сами, без предварительного обдумывания, будто её усталое сознание решило за неё: пусть останется. Посидит ещё немного, выпьет ещё чашку чая, просто побудет здесь. — Я всё же воздержусь, — остался на своём Саша, хоть в его голосе и прозвучала лёгкая неуверенность, которую Гордеева трактовала по‑своему: Комолов не то чтобы был сильно против остаться, просто сомневался, что это действительно того стоило. Будто боялся, что его присутствие будет лишним, нарушит уют дома, добавит хлопот там, где и без него хватало забот. Конечно, если Джокер в принципе мог такого бояться. Инна Михайловна не стала настаивать и смущаться из‑за неловкости момента. Она просто кивнула, будто приняла его отказ как должное — не как отвержение её доброты, а как особенность его характера, с которой нужно считаться. — Ладно, — мягко сказала она, чуть склонив голову. — Тогда хотя бы чаю ещё выпейте. Пока тёплый. Саша поколебался ещё мгновение, а потом всё же взял чашку и сделал небольшой глоток. Арина наблюдала за ним краем глаза, стараясь не выдать своего внимания. Ей хотелось сказать что‑нибудь простое, чтобы снять эту неловкость — но в то же время она опасалась разрушить тишину, которая установилась между ними. — Спасибо, что не ушёл сразу, — тихо произнесла она, глядя не на него, а на свою чашку, будто так было проще произнести эти слова. Саша чуть приподнял бровь, будто не ожидал таких слов, но ничего не ответил. За окном стоял ясный полдень: косые солнечные лучи ложились на пол золотистыми прямоугольниками, а пылинки медленно кружились в столбах света. В соседней комнате тихо шевельнулся Ромка, послышался короткий, сонный вздох — и этот звук, такой обычный и в то же время бесконечно уютный, будто закрепил ощущение: здесь можно было не держать лицо, не прятать усталость, не притворяться, что всё под контролем. Инна Михайловна встала, собрала со стола лишние тарелки, убрала их в сторону, оставив только чашки и тарелку с пирогами — как знак того, что спешить некуда. — Посидим ещё немного, — сказала она спокойно, усаживаясь напротив дочери. — А потом ты приляжешь. В больнице всё же кровать не такая удобная, как дома. Арина устало кивнула. Впервые за долгое время она действительно хотела просто лечь и закрыть глаза хотя бы на час, зная, что кто‑то посидит рядом, присмотрит, не даст сорваться обратно в круговорот множества задач. Комолов допил чай, поставил чашку на стол и снова посмотрел на Гордееву. — Я поехал, — произнёс он, поднимаясь. — Телефон не отключай. Если что — я на связи. Он на секунду задержался, словно хотел добавить что‑то ещё, но потом лишь переключился на Инну Михайловну: — Потом спишемся. Спасибо за чай. — Спасибо вам за Арину, Саша, — искренне поблагодарила Инна Михайловна. Она пошла его провожать, и пока в коридоре слышались их приглушённые голоса, Гордеева осталась сидеть за столом. Кухня всё ещё хранила аромат корицы и теста, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавески, рисовал на полу неровные золотистые полосы, словно сама квартира старалась укутать её в тепло. Дверь тихо щёлкнула за Джокером, и в квартире сразу стало тише. Арина посидела ещё немного и подняла глаза на маму, когда та вернулась. На губах младшей Гордеевой мелькнула слабая, но настоящая улыбка. — Пойду к Ромке загляну ненадолго, — тихо сказала она. — Пусть увидит, что я дома. А потом сразу прилягу. Честно. Инна Михайловна кивнула, принимая это маленькое условие как часть того, что нужно дочери, чтобы расслабиться. — Конечно, — мягко ответила она. — Он ведь тоже переживал. Только под утро задремал. Арина встала и на пару секунд оперлась ладонью о край стола, проверяя, не подгибаются ли ноги. — Ладно, — выдохнула она. — Сначала к Ромке. Потом спать.

***

Конечно, ожидаемо — как минимум для самого себя — ни на какой отдых Комолов не поехал. Выехав со двора дома, где жила семья Гордеевых, он не стал искать укромного места, чтобы хоть на час перейти в спящий режим. Вместо этого Саша привычно крутанул руль, и «Гелендваген» плавно взял курс в сторону офиса Ворона. Несмотря на то, что он не спал уже больше суток, а тело отзывалось на каждое движение усталостью, Комолову надо было заглянуть к Вениамину и закрыть пару неотложных вопросов. Ещё вчера Ворон просил заехать и забрать папку с документами, чтобы отвезти её одному из партнёров: «Не к спеху, но чем раньше, тем лучше». Саша, конечно, курьером работать не нанимался, но пару лет назад сам познакомил отчима с этим человеком, потому стал практически связующим звеном. Даже если требовалось просто перевезти документы из точки А в точку Б. Только из‑за случайной встречи с Гордеевой и её внезапного обморока планы Джокера изменились на сто процентов. Сначала — больница, потом — договориться об отпуске, потом — довести до дома, убедиться, что её встретили, поговорить с Инной Михайловной. И только теперь — назад, в привычную колею, где спрашивают, что успел сделать. С отчимом он с ночи не разговаривал — только коротко предупредил, что находится в больнице с Гордеевой, и больше не выходил на связь. Не сообщил и о том, что скоро подъедет. Потому, оказавшись в кабинете, Саша сразу поймал на себе удивлённый взгляд Ворона. — Я уж и не надеялся, — спокойно произнёс Вениамин, ставя на стол белую чашку с блюдцем. Из чашки поднимался лёгкий пар, но аромат Саша издалека не уловил и мысленно поставил на чай. — А я взял и нарисовался, — усмехнулся Джокер, подходя ближе и опускаясь в кресло напротив. Только теперь, с близкого расстояния, он почувствовал едва заметный шлейф — кофе, смешанный с коньяком. Саша мысленно усмехнулся: сам себе проиграл в этой маленькой, никому не нужной догадке. В углу кабинета, устроившись в низком кресле, с каким‑то журналом на коленях сидела Василиса. Появления Саши она то ли не заметила, то ли сознательно не стала обращать внимания: даже головы не подняла, не говоря уже о приветствии. Джокер и не думал настаивать на формальностях. Он лишь скользнул по ней коротким взглядом, как по непривычному объекту в стенах кабинета. С Василисой он обычно пересекался в ресторане или в загородном доме, а здесь, в офисе, её присутствие казалось неуместным, как яркая деталь в чёрно‑белой картине. — Как там Арина Ильинична? — поинтересовался Вениамин, и на его губах мелькнула хитрая улыбка, будто он уже успел придумать целую историю и теперь ждал подтверждения. Неудивительно: Саша провёл с Гордеевой полдня, всю ночь и прихватил ещё и утро. Джокер даже ответить не успел. Услышав про Гордееву, Василиса моментально отвлеклась от своего журнала. — Участковая? — удивлённо переспросила она, переводя взгляд с Ворона на Сашу. — А откуда Саше знать, что с ней? Комолов чуть прищурился, оценивая этот всплеск интереса — не столько искреннего беспокойства, сколько жадного любопытства, которому не терпелось найти объяснение тому, чего объяснить не хотелось. Он не собирался выкладывать подробности, не хотел превращать чужую слабость в тему для обсуждения. — Отвёз домой, — коротко ответил он, намеренно убирая из фразы любую эмоциональную окраску. — Сейчас отдыхает. Под присмотром. Василиса приоткрыла рот, явно собираясь задать ещё десяток вопросов, но под спокойным и немного тяжёлым взглядом Ворона осеклась. Тот едва заметно качнул головой — не приказ, не упрёк, а лишь сигнал: не стоит. — Понятно, — протянула Василиса, снова опуская глаза. Теперь она смотрела не в журнал, а просто в одну точку, чтобы скрыть разочарование от того, что лакомый кусочек сплетен ускользнул прямо из‑под носа. Она положила журнал на столик и встала, будто внезапно вспомнила о каком‑то срочном деле — или просто искала повод уйти, сохранив лицо. — Ладно, я пойду. У меня встреча с Ирой. Дверь закрылась за ней, и в кабинете повисла тишина. Ворон откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и посмотрел на Сашу так, словно видел не только его внешнюю собранность, но и усталость, которая залегла в углах глаз и тянула плечи вниз. — Молодец, — сказал он без иронии. — Я рад, что ты её не бросаешь. Но подумай: нужны ли тебе ещё одни отношения с ментовской? Джокер вскинул брови — не от удивления, что Вениамин что‑то заметил, а от того, как точно тот попал в самую суть. Саша и сам не планировал ничего подобного. Может, где‑то в глубине души и хотел, но понимал, что не каждое желание стоит вытаскивать на свет и превращать в план действий. С Солнцевой всё было иначе: сначала приказ, потом какая‑то слабенькая искорка, за которой последовала попытка сотворить из спектакля что‑то реальное. С Ариной же Саша уже много лет периодически ловил себя на мысли, что она ему нравится, но тут же запихивал эти мысли на самое дно, куда не добирались лучи света. Он считал эти чувства совершенно неправильными и неуместными. Потому что Арина знала его куда лучше и дольше, чем та же Солнцева. Саша чуть наклонил голову, подбирая слова так, чтобы они звучали без оправданий. — Я это не ради каких-то призрачных отношений делаю. Просто действую по обстоятельствам. Ворон помолчал, будто оценивая ответ Джокера по уровню честности. — Ладно, — спокойно сказал он, опуская руки на стол и чуть подаваясь вперёд. — Главное, чтобы ты сам не запутался. Комолов не стал спорить и уверять, что всё под контролем. Он коротко и сдержанно кивнул как человек, который и сам не до конца разобрался в собственных мотивах, но готов отвечать за свои поступки. — Я разберусь, — произнёс он ровно. Вениамин чуть усмехнулся. — Верю. — Он выдвинул из стопки бумаг тонкую папку. — А пока давай к делу. Раз уж ты здесь, отвези документы. Саша взял папку, привычно проверил застёжку, убедился, что всё на месте. — Сделаю, — сказал он, её папку под мышку. — Ещё что‑то? Ворон на секунду задержал взгляд, будто хотел добавить что‑то ещё, но в итоге лишь склонил голову — достаточно, чтобы Саша понял: разговор не закончен, просто отложен. — Держи ухо востро, — произнёс он негромко, но так, что эти слова прозвучали весомее любого приказа. — Похищения прекратились, но расслабляться нельзя. Мне поступила пара наводок, где могут находиться ещё причастные. Так что проверь. Саша не стал сыпать вопросами, не пытался вытянуть подробности раньше срока. Он знал, как устроена эта цепочка: сначала — проверенные люди, потом — адреса, потом — действия. И знал, что после первой на сегодня задачи ему придётся сгонять именно к этим людям. — Понял, — коротко бросил он. — Буду на связи. Он уже повернулся к двери, шагнул вперёд, когда Вениамин добавил, будто между прочим, но с интонацией, которую Саша научился слышать сквозь любые маски: — И найди время поспать. Ты нужен мне полным сил. Устало усмехнувшись, Джокер обернулся. — Будет сделано. Город снова брал его в свои жёсткие объятия, возвращая в ритм, где не было места долгим разговорам, сомнениям и усталости. Но где‑то на краю сознания всё ещё держался запах домашней кухни, солнечный свет на полу и Аринин усталый, но живой взгляд — как напоминание, что есть и другая сторона жизни. И что, возможно, когда‑нибудь он позволит себе задержаться в ней чуть дольше.