Глава 17. Разговоры о настоящем.

Ромка радовался отпуску Арины, пожалуй, даже больше, чем она сама. Для него эти семь свободных дней были не просто паузой в привычном ритме с частым отсутствием мамы, а целой вселенной возможностей. Получив целых семь дней, чтобы расслабиться и снова почувствовать себя полноценным человеком, Арина в первый же вечер поймала на себе его сияющий взгляд — и поняла: теперь ей предстоит не просто отдыхать, а заново учиться видеть мир глазами пятилетнего мальчика, для которого даже обычный поход в кондитерскую мог стать событием. Она могла хоть каждый день водить сына в цирк — и, как оказалось, именно это и стало их первым планом. После двух представлений Ромка настолько проникся атмосферой арены, что не только начал рисовать клоунов и лошадей, но и загорелся идеей побывать на ипподроме. В его голове уже складывалась целая история: он будет сидеть верхом, а лошадь послушно пойдёт туда, куда он скажет, — и всё вокруг будут смотреть и восхищаться. Инна Михайловна, наблюдая за этим восторгом, подкинула идею: можно записаться на конную прогулку. Но не на обычных лошадях — для пятилетнего детсадовца они и правда казались слишком большими, почти сказочными великанами, рядом с которыми легко растеряться. А вот пони — совсем другое дело: невысокие, дружелюбные, они будто созданы для того, чтобы дарить детям первое ощущение свободы и силы. Арина и ответить ничего не успела — слова просто застряли в горле, потому что Ромка уже подхватил эту мысль и понёсся с ней дальше, как с самым важным делом на свете. Он упрашивал её целый день — не капризно, не со слезами, а с искренним воодушевлением, которое невозможно игнорировать. Он притаскивал альбом, показывал свои рисунки, тыкал пальцем в пони и горячо шептал: «Мам, ну пожалуйста, мы же можем, правда?» И Гордеева сдалась. Не сразу, не в ту же секунду — ей нужно было чуть больше времени, чтобы убедиться, что она действительно готова к маленькому, но очень важному путешествию. Она присела перед сыном на корточки, заглянула в его блестящие от предвкушения глаза и мягко сказала: — Ладно, договорились. Но чуть позже. Сначала мы с тобой какой-нибудь мультик про лошадей посмотрим, а потом обязательно съездим. Я тебе обещаю. Ромка в ту же секунду обхватил её за шею, крепко прижался и выдохнул прямо в ухо: — Ты лучшая, мам! Арина улыбнулась, уткнулась носом в его волосы, пахнущие шампунем и чем‑то неуловимо детским, и почувствовала себя гораздо лучше, чем последние несколько месяцев. Пусть не навсегда, пусть только на неделю, но она была не участковой и человеком, который должен держать удар, а просто мамой, которой достаточно одного детского объятия, чтобы почувствовать, что она на своём месте. Инна Михайловна стояла в дверях, наблюдая за ними, и в её глазах отразилось облегчение. — Тогда я ещё немножко порисую, — объявил Ромка, отстраняясь и тут же снова загораясь новой идеей. — Хочу нарисовать нас на лошадках! Он убежал в комнату, шурша страницами альбома, а Арина осталась сидеть на полу. Она посмотрела на маму полным благодарности взглядом, и Инна Михайловна лишь тихо усмехнулась и пошла на кухню ставить чайник. Она знала: после таких разговоров лучше всего помогает чашка горячего чая и несколько минут тишины. В тот же день состоялось очередное представление, и, когда они вышли из‑под купола цирка, Ромка всё ещё светился от восторга — ничуть не меньше, чем в прошлые разы. Его будоражило не только само выступление, но и мысль о том, что совсем скоро он увидит лошадок не издалека, а совсем близко — сможет протянуть руку, погладить тёплую шерсть и, если разрешат, даже покататься. Арина же, глядя на сына, подумала о том, что стоит поговорить с Соней. После цирка они заскочили в кофейню — погреться и взять по порции горячего шоколада. Октябрь подходил к концу, и воздух уже тянул зимней сыростью: снег, выпавший позапрошлой ночью, успел растаять, оставив после себя лужи и вязкую слякоть под ногами. В тепле кофейни ненадолго забывалось, что город готовится к холодам, и даже пар от чашки казался маленьким островком уюта. Уже у выхода, когда Арина придерживала дверь, чтобы Ромка первым шагнул на улицу, она услышала незнакомый детский голос: — Тётя Арина, Ромка! Гордеева обернулась, и в ту же секунду сердце застучало вдвое быстрее. К ним по тротуару бежала Настя, чьё появление в прошлый раз выбило землю у неё из‑под ног. За Настей неспешно шёл Комолов, и на его лице играла лёгкая, спокойная улыбка. Первого потрясения хватило с лихвой, и теперь Арина не теряла сознание, но внутри всё равно зародилось острое непонимания. Она видела Настю позавчера, а вчера Саша прямо сказал, что никакой Насти в его жизни нет и никогда не было. И вот теперь девочка бежит к ним, называет её «тётей», а он идёт следом — расслабленный, уверенный, без вполне себе объяснимой и оправданной неловкости. Если он солгал, то почему держится так спокойно? Если встреча тогда была случайной, то после фразы «у меня нет дочери и никогда не было» он должен был хотя бы как‑то прятать Настю, избегать лишних пересечений. А вместо этого он будто не видел в этом никакого противоречия. Или он играет с ней? Пытается сбить с толку? Нет, в насмешку Арина поверить не могла. Не после всего, что он для неё сделал. Такие шутки не вяжутся с тем, как он настоял на отпуске, как довёз до дома, как смотрел на неё в те минуты, когда Гордеева едва держалась на ногах. — Настя! — вдруг радостно воскликнул Ромка и бросился к ней, и этот порыв выдернул Арину из водоворота мыслей. «Я ничего не понимаю…» — пронеслось у неё в голове. Как такое могло быть, что её собственный сын знает о существовании этой девочки, а она сама ни сном ни духом? Это не укладывалось ни в одну из версий, которые Гордеева успела себе накрутить. Она с натяжкой могла допустить, что Комолов всё же жестоко подшутил над ней, сказав, что не знает Настю, а потом подговорил саму Настю делать вид, что она знакома и с Ариной, и с Ромкой. Но как тогда объяснить, что и сам Ромка знает Настю? Откуда у них вообще есть общая точка соприкосновения — настолько естественная, что он кидается к ней, как к лучшей подруге? Пока Арина пыталась собрать разрозненные детали в хоть сколько‑нибудь логичную картину, Ромка уже тащил Настю за руку, тараторя без остановки: — А мы с мамой в цирке были! Клоун упал прямо в корзину, а она перевернулась, и оттуда вылетели шарики! А лошадь кружилась, кружилась — я думал, у неё голова закружится! А мама обещала, что мы поедем на пони! Ты бы хотела? Поехали вместе, там пони такие… ну, небольшие, и у них глаза добрые! Настя смеялась, кивала, пыталась вставить хоть слово, но Ромка не давал ей шанса — он выплёскивал впечатления, как будто боялся пропустить что-то очень важное. В этом потоке слов светилась радость, которая требовала немедленного отклика. Арина смотрела на них, и от простого, искреннего детского счастья её собственные тревоги словно теряли остроту. Но не исчезали, а просто отступили на задний план, уступая место необходимости держать лицо и не показывать сыну и остальным, что внутри всё сжимается от непонимания. Саша подошёл ближе, остановился в шаге от неё. — Приветствую, Арина Ильинична. Так вы тоже в цирке были? — спросил он тихо. Арина хотела ответить резко — так, чтобы сразу обозначить: она не любит сюрпризов, особенно тех, что заставляют сомневаться в собственных выводах. Но слова не прозвучали, потому что рядом продолжали болтать дети, и в их мире всё было предельно просто: цирк, клоуны, пони, дружба. Там не было места подозрениям и двойным смыслам. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух скользит по коже. — Ну да. Ромка цирк полюбил, — произнесла она, надеясь, что не выдала интонациями внутреннюю неразбериху. — Раз уж встретились, может, пройдёмся? Ромка всё равно не успокоится, пока не расскажет всё по десять раз. Саша слегка кивнул, принимая предложение. — Тут парк недалеко, — спокойно сказал он. — Скамейки должы быть сухими. Посидим, послушаем. Ромка тут же ухватил Настю за руку и потянул вперёд, не дожидаясь окончательного решения взрослых. — Пошли! — выкрикнул он. И они пошли — дети впереди, болтая и перебивая друг друга, а Арина и Саша следом, сохраняя между собой небольшую дистанцию, словно каждый из них понимал, что сейчас важнее не выяснять, кто и что скрывал, а просто дать этим двоим прожить их маленький праздник. В парке было тише, чем на улицах, и даже ветер, гулявший между голыми ветвями, казался не таким резким. Скамейки и правда оказались сухими, и Ромка тут же забрался на одну, потянув Настю рядом с собой. Арина присела на край скамейки, чувствуя, как холод дерева пробирается сквозь куртку, но не делая попытки отодвинуться. Она смотрела на сына, на его горящие глаза, на то, как он старается передать каждое мгновение, каждую деталь, и понимала: ради этого взгляда можно было на время отложить все вопросы. Саша остался стоять, слегка опершись на спинку скамейки. Он не вмешивался, не пытался направлять разговор, просто был рядом — как молчаливая опора, которая не бросается в глаза, но даёт ощущение, что земля не уйдёт из‑под ног. И в этот момент Арина вдруг осознала: она действительно не готова сейчас требовать объяснений. Не потому, что ей всё равно, а потому, что есть вещи, которые важнее разгадывания чужих тайн. Есть минуты, когда нужно просто сидеть, слушать, как ребёнок взахлёб рассказывает про клоунов и лошадей, и позволять себе верить, что в этом шуме и суете есть что‑то настоящее и правильное. Она чуть наклонилась вперёд, оперлась локтями о колени и улыбнулась — не широко и радостно, а так, будто наконец позволила себе немного расслабиться. — Ну, рассказывай дальше, — сказала она, глядя на Ромку. — Про шарик. Ты говорил, он укатился… Ромка тут же подхватил эту фразу, снова закружился в своём рассказе, и на несколько минут весь остальной мир — с его загадками, недоговорённостями и тревогами — отошёл на второй план.

***

Вернувшись домой, Арина сразу отправила Ромку спать. За вечер он так наговорился, что силы у него окончательно иссякли: он уже едва удерживал голову, а глаза то и дело закрывались сами собой. Она помогла ему переодеться, подоткнула одеяло, посидела рядом, пока дыхание стало ровным и глубоким, и только убедившись, что он крепко спит, тихо вышла из комнаты. Благо Комолов подвёз их до самого подъезда — иначе Арине пришлось бы тащить уже довольно тяжёлого сына на руках, а сил на это почти не осталось. Сама она устроилась на кухне за чашкой горячего чая. Спать не хотелось: тишина квартиры, которая днём казалась уютной, теперь будто подталкивала к тому, чтобы разложить по полочкам всё, что случилось за день. Стоило остаться в одиночестве, как все недоговорённости и странности снова навалились разом, требуя объяснений, которых не находилось. «Серьёзно, — подумала она, отхлёбывая чай, — я совершенно ничего не понимаю. Выглядит как полнейший бред, но у меня же не настолько большие проблемы с психикой, чтобы видеть то, чего нет. Или я просто отказываюсь замечать очевидное?» — Ты чего не спишь? — раздался голос Инны Михайловны. Она заглянула на кухню, слегка щурясь от света, и выглядела сонной — будто уже успела прилечь, задремать на какое‑то время и вышла из комнаты просто попить воды. Арина бросила взгляд на часы и с удивлением осознала, что уже почти полночь. Время как будто проскользнуло мимо, пока она пыталась удержать в голове все детали этой странной встречи. — Да так, — пробормотала она. — Засиделась немного. Инна Михайловна слегка улыбнулась, подошла к шкафчику, достала вторую чашку и налила себе чаю. — Ромка так быстро уснул, — сказала она мягко, садясь напротив. Арина кивнула и провела кончиками пальцев по краю чашки. — Да. Мы по дороге домой С… — она запнулась, словно язык сам не хотел произносить нужное имя, и быстро поправилась: — Комолова встретили с Настей. Ромка ей все уши прожужжал про представление, вот у него энергия и закончилась. — Понятно, — отозвалась Инна Михайловна. — Как она там? Давно её уже не видела. Гордеева внутренне содрогнулась. Слова матери прозвучали так естественно, будто в этой встрече не было ничего необычного. А значит, получалось, что и её мама тоже знала о существовании Насти. И от этого понимания поднимался новый вопрос, который Арина не сразу решилась задать. — Всё хорошо, — тихо сказала она, глядя в тёмное окно, где отражался свет кухни. — Настя в порядке. Она помолчала несколько секунд и всё же заставила себя произнести: — Кстати, она тебе никого не напоминает? Инна Михайловна чуть нахмурилась, будто пыталась сравнить Настю со всеми, кого знала, потом пожала плечами. — Да вроде нет. А должна? От этого простого, спокойного ответа у Арины кольнуло внутри. Да неужели? Неужели мама не заметила стопроцентного сходства с собственной племянницей, пропавшей тридцать лет назад? С той самой девочкой Настей, чью фотографию она совсем недавно показывала дочери. Сходство было настолько очевидным, что казалось почти невозможным его не увидеть. Арина хотела было сказать об этом прямо, вывалить всё разом: и про фотографию, и про то, как черты лица совпадали до мелочей. Но что‑то удержало её. Может, страх показаться нелепой, если окажется, что она просто накрутила себя. А может, нежелание тревожить мать воспоминаниями, которые и без того давались нелегко. — Нет, ничего. — Она слегка тряхнула головой. — Показалось. Просто устала. Инна Михайловна посмотрела на неё чуть дольше обычного, словно пыталась разглядеть за этими словами что‑то ещё, но не стала настаивать. — Бывает, — согласилась она, отставляя чашку и немного потягиваясь. — Иди ложись. Уже поздно, а у тебя отпуск. Он для отдыха создан, если ты не знала. Арина снова кивнула и улыбнулась максимально правдивой шутке. — Сейчас пойду. Когда Инна Михайловна ушла, Гордеева посидела ещё какое‑то время, глядя, как остывают последние капли чая, а потом медленно поднялась, выключила свет и пошла в комнату. В коридоре было темно, только из‑под двери в детскую пробивалась тонкая полоска света — ночник, который она оставила для Ромки. Подойдя ближе, она заглянула внутрь: сын спал, свернувшись калачиком, одной рукой обняв подушку. Арина постояла так несколько минут, вдыхая едва заметный запах детского шампуня, и решила. Завтра она во всём разберётся. Или хотя бы попробует. А сейчас нужно просто дать себе право отдохнуть. Не зря же Саша старался.