Глава 18. Граница.

Несмотря на стойкое желание не просто уснуть, а полноценно выспаться, провалявшись в кровати до полудня и сбросив с себя весь накопившийся груз, Арина до начала третьего так и не смогла сомкнуть глаз. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как в подъезде хлопают дверью, как лифт перемещается сверху вниз и обратно, будто отсчитывая минуты, которые она никак не могла использовать по назначению. А мысли были одни и те же: «Либо я схожу с ума, либо все вокруг пытаются отправить меня в психушку». От Хвостова, с его вечными подколками и привычкой списывать любую нестандартную реакцию на нервы и глупости, подобное отчасти можно было ожидать. Но от мамы — точно нет. Инна Михайловна если и предлагала сходить к врачу, то осторожно, как предлагают тёплый плед в промозглый вечер, чтобы немного согреться. Комолов тоже будто всеми силами её оберегал и помогал: подвозил, выслушивал, не требовал больше, чем она могла дать. От него ожидать какой‑то подлянки, тщательно замаскированной под заботу, не хотелось. И именно эта искренность в его поведении делала картину ещё более нескладной. Если никто не играет против неё, не строит заговоров, значит, проблема внутри. Значит, это у неё с головой всё не в порядке. Главной деталью, которая размывала границу реальности, стала Анастасия. В сознании Арины она существовала сразу в двух ипостасях: то Настя была её сестрой, пропавшей больше тридцати лет назад, — девочкой, чью фотографию мама недавно показывала. То она оказывалась дочкой Саши — и, что пугало сильнее всего, примерно того же возраста, в каком исчезла Настя из прошлого. Совпадение было настолько точным, что от него становилось не по себе: не просто похожая девочка, а будто один и тот же человек, перенесённый из одной жизни в другую. Арина пыталась разложить это логически: может, мозг просто вытащил из памяти забытое и добавил в настоящее, чтобы что-то прояснить. Других объяслений не было, но чем больше она их искала, тем сильнее чувствовала, что логика здесь не помогает. Реальность будто расслаивалась, и между этими слоями проступали другие варианты, в которых всё могло быть иначе. Понимая, что в подсознании сплелись две реальности и она уже не может уверенно отличить одну от другой, Арина пришла к выводу, который дался тяжелее всего: ей действительно стоит обратиться к врачу. Не потому, что она готова сдаться, а потому, что нужно вернуть себе способность ясно видеть. Как говорил Саша. Как до этого говорила мама. Их слова, сказанные в разное время, по одному поводу, теперь складывались в одно напоминание: помощь — это не признание слабости, а способ снова научиться стоять ровно. Она повернулась на бок, подтянула одеяло, пытаясь укрыться не только от холода, но и от мыслей, что не желали утихать. Завтра нужно будет что‑то решить. Позвонить, записаться, просто сказать вслух: «Мне нужна помощь». Мысль об этом не приносила облегчения, но хотя бы давала ощущение, что она не плывёт по течению, а пытается взять управление в свои руки. Даже если пока это управление было шатким и неуверенным. За стеной тихо посапывала Инна Михайловна, в детской ровно дышал Ромка, и от этого соседства, от ощущения, что рядом есть те, за кого она отвечает, становилось чуть спокойнее. Пусть она не может сейчас разобраться со всем сразу, пусть реальность пока ускользает, но есть вещи, которые остаются неизменными: семья, спокойная жизнь и необходимость утром встать, сварить кофе и сделать хотя бы первый, самый маленький шаг. И Арина решила, что этим шагом будет звонок. Не завтра, так послезавтра. Когда появится хоть немного сил говорить о том, что пугает. А пока она просто лежала, смотрела в темноту и уговаривала себя: ещё немного. Ещё несколько минут, чтобы собрать мысли, чтобы дать себе право на эту слабость — на то, что сегодня она не обязана всё понимать.

***

— Мы его нашли. Слова Питона ударили по нервам, как резкий разряд тока, и Джокер вылетел из квартиры, будто за ним гнались демоны. Торопливо щёлкнул замком, дёрнул ручку, проверяя, точно ли заперто, и, уже сбегая по лестнице, тихо выругался себе под нос. Руки подрагивали от злости и нетерпения. Эта новость стала чуть ли не лучшей за последние несколько дней. Почти пять месяцев они всей командой шли по следу, проверяли десятки адресов, стучались в закрытые двери и выслушивали сомнительные отговорки. Саша уже начал привыкать к мысли, что этот ублюдок растворился в городе, как дым. Надежда потихоньку тускнела, но не гасла до конца — потому что ещё в самом начале Ворон чётко обозначил задачу: изловить всех, кто был причастен к похищениям на Охте. Правда, у самого Джокера личная мотивация была куда жёстче. Он хотел наказать тех, кто посмел тронуть Гордееву. За оскорбления и физическое насилие они бы и так получили сполна, но речь шла о похищении, о плане вывезти её за границу, о самой её жизни. Ворон прямо запретил рвать их на куски — и Комолов умел держать слово. Но это не значило, что он собирался сдать их полиции в идеальном состоянии. Он обязательно передаст похитителей и их главаря в руки правосудия — это не обсуждалось. Но перед этим сделает так, чтобы эти люди надолго запомнили встречу с ним. Настолько попортит им шкурку, что, возможно, их не узнают собственные матери. Коробицын с Завьяловым, конечно, будут недовольны внешним видом «доставки» — для них важен был протокол, порядок, чистая папка с доказательствами. Но, может, и поймут. В их мире тоже бывали моменты, когда закон и справедливость шли не совсем параллельными дорогами. Садясь в машину, Джокер чувствовал, как разгорается предвкушение. Исполнители, те, кто своими руками хватал, волок, запирал, — для него они были делом важным, но всё же вторым. А вот заказчик… Загадочный «Фрэнд», о котором не было известно ровным счётом ничего. Только это странное прозвище, которое звучало почти издевательски — как будто он нарочно выбрал что‑то безобидное, чтобы скрыть свою суть. Он связывался, давал задания, иногда даже намечал жертв, которых необходимо украсть. Холодный, расчётливый, осторожный — и оттого ещё более опасный. Была ли среди таких «заказов» Арина? Комолов не знал. Но если была… Если этот Фрэнд сознательно выбрал её, зная, что она участковая, понимая, что это усложнит игру и поднимет ставки, — то это уже не просто преступление. Это был вызов. А вызовы Джокер не привык оставлять без ответа. «Гелендваген» рванул с места, растворяясь в ночной темноте. Улицы, обычно забитые машинами, сейчас казались почти пустыми. На телефоне, брошенном на соседнее сиденье, высветилось «03:27». Время, когда нормальные люди спят, а у таких, как он, только начинается самая плотная работа. Фрэнда удалось найти только благодаря Конюхову. Тот помогал Саше втайне даже от Рыжова. Очевидно, именно он и сообщил кому‑то из людей Джокера, где искать цель. И теперь Фрэнда держали на одном из старых складов, принадлежащих Ворону. Склад стоял без дела уже несколько лет, использовался только для таких вот «временных решений», когда нужно было где‑то спокойно поговорить с человеком, который не горел желанием идти на диалог. До места Саша добрался за полчаса. Он не гнал бездумно, но и не терял ни секунды: выбирал маршрут так, чтобы объехать редкие патрули и камеры, держать скорость ровно на той грани, где не привлекаешь лишнего внимания, но при этом не теряешь времени. Затормозил между машинами Шрама и Питона, вылетел из салона, хлопнув дверью, и рванул к складу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Показывай, — бросил он Витале, едва успев переступить порог. Но тут же притормозил, заметив его напряжённый и даже какой‑то нервный вид, будто он сам не до конца верил в то, что сейчас произойдёт. — В чём дело? — Сейчас поймёшь, — протянул Шрам, чуть помедлил, словно давая Саше шанс подготовиться к правде, и толкнул одну из дверей, за которой горел тусклый свет. В помещении на стуле сидел связанный человек. Одежда на нём была порвана, на лице темнели свежие ссадины, руки туго стянуты за спинкой стула. Он не пытался дёргаться или угрожать — просто сидел, слегка наклонив голову. Джокер узнал его мгновенно, и это тяжёло ударило, от чего сбилось привычное хладнокровие. Он замер на пороге, позволяя себе несколько мгновений, чтобы уложить увиденное в голове. Перед ним был не просто очередной преступник, не безликий исполнитель, которого можно было допросить, получить нужные сведения и передать дальше по цепочке. Это был человек, на которого Комолов никогда бы не подумал — ни в контексте похищений, ни тем более в том, что он способен причинить вред Арине. Всё, что Саша знал о нём раньше, все сложившиеся представления теперь рушились, рассыпаясь на куски, и вместо них появлялось что‑то уродливое, несовместимое с прежней картиной. — Твою мать, — не сдержался он. Голос прозвучал практически без эмоций, но в нём отчётливо проступила растерянность, которая у Джокера появлялась крайне редко. Он резко обернулся к Шраму, словно искал в его лице подтверждение, что это какая‑то ошибка, нелепая путаница, которую сейчас быстро исправят. — Вы вообще уверены, что это он? Шрам коротко кивнул, не отводя взгляда. — Да. Он его по номеру вычислил, — ответил Виталя, намеренно не называя имени Геры при Фрэнде. Обычная мера предосторожности: не светить источники, не давать лишних зацепок, если вдруг ситуация пойдёт не по плану. — Один из исполнителей разговаривал с ним по телефону, вот и смогли выйти на точку. Джокер медленно качнул головой, словно пытался сбросить наваждение и вернуть себе привычную ясность мышления. Но ясность не возвращалась. Перед глазами всё ещё стоял этот человек — знакомые черты, тип поведения. И теперь всё это оборачивалось другой стороной, превращаясь в доказательство вины. У Джокера увиденное просто не укладывалось в голове. И в этот момент в сознании вспыхнула одна единственная мысль, острая и безжалостная: «Если Арина узнает — её это убьёт».