Часть 1. Вечер до банкета

Ей выделили комнату в гостевом крыле. Когда Маомао переступила порог, первым, что она ощутила, была тишина. Не та, к которой она привыкла в столице — вечно пронизанная далёкими голосами, стуком колёс по мостовой, криками торговцев. Здесь тишина была другой. Густой, глубокой, наполненной только шорохом ветра за окном и редким потрескиванием деревянных балок. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, на мгновение прикрыв глаза. Комната оказалась небольшой, но уютной. Циновка на полу пахла свежей травой — не столичной, какой-то другой, горьковатой и терпкой. Запах этот заполнял всё пространство, смешиваясь с едва уловимым ароматом старого дерева и воска, которым натирали мебель. В углу стоял низкий столик из тёмного дерева. На нём — кувшин с водой, покрытый капельками влаги, и пустая чашка из небелёной глины. Рядом — стопка свежего белья, источающая запах горных трав, которыми его перекладывали. Окно выходило во внутренний двор. Маомао подошла ближе, раздвинула створки и выглянула наружу. Внизу сновали служанки — быстрые, молчаливые, с озабоченными лицами. Кто-то нёс корзину с бельём, кто-то — поднос с фруктами. Две девочки, совсем юные, возились у колодца, пересмеиваясь и то и дело оглядываясь на окна гостевого крыла. Она смотрела на них и думала о том, как легко быть ими. Просто делать свою работу, не думая о том, кто на тебя смотрит, кто следит, кто ждёт ошибки. Ветер дёрнул занавеску, и та хлестнула по руке. Маомао отступила назад, прикрыла окно. Пора было осмотреться. Она опустилась на циновку в центре комнаты, поджав под себя ноги. Спина коснулась прохладной стены — приятное, успокаивающее ощущение после долгой дороги. И тут она увидела её. Шкатулка стояла на столике. Рядом с кувшином, но Маомао готова была поклясться, что минуту назад её там не было. Кто-то зашёл, пока она стояла у окна? Она не слышала шагов. Она смотрела на шкатулку долго, не двигаясь, прислушиваясь к себе. Та была из дерева павловнии. Тёплого, медового оттенка, с гладкой, почти бархатистой поверхностью. Тонкая резьба покрывала крышку — не вычурная, не крикливая, но искусная. Листья, цветы, что-то похожее на завитки тумана. Дорогая вещь. Такие дарят только тем, кого хотят впечатлить. Маомао протянула руку и провела пальцами по крышке. Дерево было тёплым на ощупь, будто хранило тепло чьих-то рук. Она видела такие шкатулки во дворце. У наложниц, у знатных дам. Внутри обычно лежали украшения — серьги, гребни, шпильки. То, что должно подчёркивать статус, красоту, принадлежность. Она не была ни наложницей, ни знатной дамой. Она была просто травницей, которую зачем-то притащили на этот банкет. — Наверное, я должна носить то, что в ней лежит — сказала она вслух. Голос прозвучал глухо в тишине комнаты, и это почему-то показалось неправильным. Она открыла крышку. И замерла. На тёмном бархате, поблёскивая в скупом свете, лежала шпилька для волос. Серебро. Тонкая, почти филигранная работа. С первого взгляда было ясно — это не дешёвая безделушка с рынка, не подарок от щедрот заезжего купца. Это вещь, которую делали долго, тщательно, с любовью. Луна — полумесяцем, с едва заметными крапинками, будто звёздная пыль. Цветы — мелкие, с едва намеченными лепестками, рассыпанные по ветвям. И маки. Три мака, распустившихся в полную силу, с тяжёлыми головками, склонёнными вниз. Маомао смотрела на них долго. Очень долго. Маки. Она знала, что они означают. Сновидения. Забвение. Покой. Лекарство. Яд. Тот, кто выбрал этот рисунок, знал, с кем имеет дело. Знал, что она выросла в Медяном доме, где маки росли в каждом палисаднике. Знал, что она варит настойки из маковых головок, когда нужно унять боль. Знал, что она не боится смерти — ни своей, ни чужой. Она усмехнулась. Коротко, почти беззвучно. Кто-то очень старался. Мысль «от кого?» мелькнула и погасла. Она не любила гадать. Гадать — значит тратить время, придумывать версии, которые в девяти случаях из десяти оказываются ложными. Она предпочитала факты. Но фактов пока не было. Она взяла шпильку в руки. Та была лёгкой, почти невесомой, но почему-то тяжёлой одновременно. Серебро приятно холодило пальцы. Она повертела её так и сяк, рассматривая игру света на гладкой поверхности. Потом поднесла к волосам и закрепила. Шпилька легла на место будто всегда там и была. Никаких усилий, никакой неловкости — словно она носила её всю жизнь. Маомао подошла к мутному зеркалу в углу, вделанному в тяжёлую деревянную раму. Медная поверхность искажала отражение, делала черты мягче, размытее, но даже так было видно. Из зеркала на неё смотрела девушка, которую она почти не узнавала. Не та Маомао, что сидела в лавке, перетирала корни в ступке и спорила с торговцами о цене на имбирь. Не та, что ходила в застиранном ханьфу и собирала волосы в пучок первой попавшейся палочкой. Другая. С серебром в волосах, с блеском в глазах, с чем-то... новым. Тем, чему она не знала названия. Она смотрела на своё отражение долго, изучая. Потом чуть наклонила голову, и шпилька блеснула в ответ. Странно. Но уместно. Она не стала снимать. Через час началось. Сначала далёкие голоса, потом шаги в коридоре — частые, торопливые. Потом хлопанье дверей, звон посуды, чьи-то приглушённые приказы. Маомао сидела на циновке, прислонившись спиной к стене, и слушала. Это было её любимое занятие в чужих местах — сидеть тихо и впитывать. Не мешать, не вмешиваться, просто быть тенью, которую никто не замечает. Так она узнавала больше, чем если бы задавала вопросы. Шаги приближались, удалялись, снова приближались. Кто-то нёс стопки свежевыглаженных нарядов — слышно было, как шуршит ткань. Кто-то тащил подносы с закусками — звон металла, стук дерева. Кто-то нёс кувшины с вином — бульканье жидкости, тяжёлое дыхание. Из соседних комнат доносились голоса. Женщины спорили, что надеть. Одна настаивала на зелёном, другая — на синем, третья требовала, чтобы принесли ещё зеркало. Мужчины требовали горячей воды и свежих полотенец. Дети капризничали, не желая надевать праздничное. Маомао сидела и слушала, когда в дверь постучали. — Госпожа, — раздался тонкий голосок. — Можно войти? Маомао обернулась. В дверях стояла девушка — совсем юная, лет четырнадцати, с круглыми глазами и смешными ямочками на щеках. В руках она держала ворох ткани, такой огромный, что самой девушки почти не было видно. — Я служанка, — выдохнула она, пытаясь переступить порог, не уронив ношу. — Меня прислали помочь вам с одеванием. Маомао хотела сказать, что не нуждается в помощи. Что она всю жизнь одевалась сама. Что эти церемонии — пустая трата времени. Но девушка уже вошла, уже разложила ткань на циновке, уже расправляла складки, и в свете свечей платье замерцало, заиграло тысячью оттенков. Маомао замолчала. Платье было... она не знала, какое слово подобрать. Красивым? Да. Но не просто красивым. Оно было другим. Ткань — шёлк, самый тонкий, какой только бывает. Цвет — тёмно-зелёный, глубокий, как хвоя в сумерках. Но не однородный: по нему шли разводы, переливы, будто кто-то нанёс на ткань жидкое серебро и дал ему растечься. — Это... — начала Маомао. — Западный шёлк, — с гордостью сказала девушка. — Здесь ткут такой. Только для особых гостей. — Я не особый гость. — Для дочери господина Лакана — особый. Маомао вздохнула. Отец. Конечно. — Помогите, госпожа, — девушка уже поднялась, держа платье на вытянутых руках. — Надевайте. Маомао послушалась. Скинула дорожное платье, оставшись в нижней рубашке. Тонкая ткань почти не скрывала тела, но девушка смотрела на неё без смущения — привыкла, видно, к таким процедурам. — Руки поднимите, госпожа. Она подняла. И платье скользнуло по ней — сверху вниз, облегая плечи, грудь, талию, бёдра. Ткань была прохладной и тяжёлой, непривычно тяжёлой после лёгких ханьфу, в которых она ходила каждый день. Девушка забегала вокруг неё, расправляя складки, одёргивая подол, затягивая пояс. — Дышите, госпожа — сказала она, когда дошла до пояса. — Сейчас затяну. Маомао вдохнула и задержала дыхание. Пояс обхватил талию — туго, но не больно. Девушка ловко завязала узел, расправила концы, и они упали вниз длинными полосами зелёного шёлка. — Теперь верхнее. Верхнее ханьфу было такого же цвета, но легче, прозрачнее. Оно надевалось поверх, не скрывая, а дополняя, делая образ глубже, многослойнее. Девушка отошла на шаг. Посмотрела. — Красиво, — выдохнула она. — Очень красиво. Маомао посмотрела на себя в зеркало. Из мутной меди на неё смотрела незнакомка. Зелёное платье облегало фигуру, подчёркивая то, что обычно скрывали мешковатые ханьфу. Талия — тонкая. Бёдра — округлые. Грудь — высокая. Она никогда не видела себя такой. — Волосы, госпожа, — напомнила девушка. — Шпильку уже надели, но нужно закрепить. Маомао коснулась серебра в волосах. Шпилька была на месте — холодная, гладкая, тяжёлая. — Не надо — сказала она. — Пусть так. — Но ветер... — Пусть. Девушка кивнула, но в глазах её мелькнуло сомнение. — Ещё обувь, госпожа. Она принесла туфли — расшитые серебром, на невысоком каблуке. Маомао сунула в них ноги и чуть не упала. — Непривычно, — пробормотала она. — Привыкнете, — улыбнулась девушка. — К вечеру не заметите. Маомао снова посмотрела в зеркало. Долго. Пристально. — Кто я? — спросила она тихо, сама у себя. Девушка не ответила. Наверное, подумала, что вопрос не к ней. А Маомао смотрела на своё отражение и не узнавала. Та девушка в зелёном шёлке, с серебром в волосах, с тонкой талией и блестящими глазами — это была не она. Или она? Она не знала. Но почему-то ей захотелось остаться этой незнакомкой подольше. — Спасибо, — сказала она служанке. — Можешь идти. Девушка поклонилась и выскользнула за дверь. Маомао осталась одна. Стояла перед зеркалом и привыкала к себе новой. Пальцы машинально перебирали складки платья, разглаживая ткань. В голове было пусто и спокойно. Хорошее состояние перед тем, как окунуться в шум. Шаги затихли. Потом раздались снова — ближе, тяжелее, увереннее. Кто-то остановился прямо у её двери. Маомао замерла, прислушиваясь. Тишина. Потом — стук. — Сестричка, ты там? Лахань. Она выдохнула. — Здесь. Дверь отодвинулась, и в проёме показался брат. Уже переодетый в парадное ханьфу — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, с широким поясом, на котором болтались какие-то бумаги. В руках он держал рисовый колобок и жевал на ходу, совершенно не обращая внимания на то, что крошки сыплются на дорогую ткань. — Ты чего сидишь? — спросил он с набитым ртом. — Там уже все собираются. — Я уже. Она чуть повернула голову, чтобы шпилька блеснула в свете. Лахань посмотрел. Прожевал. Посмотрел ещё раз. — А, — сказал он. И ушёл. Маомао даже не пыталась угадать, понял он или нет. С Лаханем это было бесполезно. Она снова откинулась к стене и закрыла глаза. Шаги в коридоре стихли. Потом начались снова — но другие. Медленные, почти бесшумные. Такие бывают у воинов, которые привыкли двигаться так, чтобы никто не слышал. Маомао открыла глаза и повернула голову к двери. Шаги замерли прямо напротив. Потом раздался негромкий стук. — Госпожа Маомао. Она узнала голос сразу. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Рикусон. — Входите. Дверь отодвинулась, и он появился на пороге. Высокий — в проёме пришлось чуть пригнуться. Широкоплечий, в тёмно-синей парадной форме, с волосами, стянутыми в строгий пучок. Меч на поясе — даже здесь, на банкете. Привычка, от которой он не отказывался никогда. Он остановился у входа, не переступая порога, и посмотрел на неё. Взгляд скользнул по лицу, по платью, задержался на волосах. Маомао вдруг поймала себя на том, что замерла, ожидая. Чего — не знала. — Я проверял, всё ли в порядке — сказал он. — Ваш брат уже внизу. Скоро подадут повозки. — Я знаю. — Вы готовы? Она чуть заметно повела плечом. — Готова. Он кивнул. Помедлил секунду. — Хорошая шпилька — сказал вдруг он. — Вам идёт. И вышел, так же бесшумно, как появился. Маомао смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как пальцы сами тянутся к волосам, к шпильке. «Странный», — подумала она. И не заметила, как уголки губ дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. --- Крыльцо гудело. Повозок было много — десятка два, не меньше. Гости прибывали, выгружались, переговаривались, обменивались приветствиями. Кто-то целовал руки, кто-то кланялся, кто-то просто кивал — в зависимости от статуса и близости знакомства. Маомао вышла из гостевого крыла и сразу попала в эту толпу. Она прижалась к стене у входа, наблюдая. Лахань нашёлся почти сразу — он стоял у крайней повозки, развернув какие-то бумаги, и что-то бормотал себе под нос, водя пальцем по строчкам. Рикусон был рядом. Стоял чуть поодаль, опираясь плечом о колонну, и сканировал толпу спокойным, внимательным взглядом. Басена видно не было — наверняка уже внутри, проверял безопасность. Маомао сделала шаг вперёд, и ветер тут же набросился на неё, заставив придержать волосы. Шпилька держалась крепко — хорошо. Она подошла к повозке. Лахань поднял голову от бумаг, кивнул и жестом указал внутрь. Она забралась внутрь, чувствуя, как повозка качнулась под весом. Лахань плюхнулся рядом, тут же уткнувшись обратно в расчёты. Рикусон сел, напротив. Повозка тронулась. За окном поплыли западные пейзажи. Горы, уходящие в облака. Редкие деревья, пригнувшиеся к земле от ветра. Каменистая дорога, которая вилась между холмов. Маомао смотрела в окно и думала. О том, как оказалась здесь. О том, зачем. О том, что будет дальше. В какой-то момент она почувствовала взгляд. Не Лахань — тот был занят цифрами. Это был - Рикусон. Он смотрел на неё. Не в упор, не навязчиво — просто поглядывал, будто проверял, всё ли в порядке. Резиденция Гёкуэна встретила их шумом. У входа толпились гости — те, кто приехал раньше, и те, кто, как они, только подъезжали. Дамы в тяжёлых шёлковых нарядах, унизанные драгоценностями так, что на них было больно смотреть. Господа в тёмных парадных ханьфу, с важными лицами и хитрыми глазами. Слуги сновали между ними, разнося подносы с напитками. Маомао вышла из повозки и сразу попала в этот водоворот. Она сделала несколько шагов и прижалась к стене, как делала всегда в таких местах. Лахань встал рядом, развернув свои бумаги — он даже сюда притащил расчёты! Рикусон занял позицию чуть поодаль — там, откуда видно всех. Маомао смотрела. Вот идёт госпожа Адуо. Она была одета в мужское ханьфу и отличить её от мужчины было практически невозможно. Мужественность госпожи Адуо только дополняла её величественный образ. Она изредка кивает знакомым, но взгляд её скользит поверх голов, отмечая, запоминая, анализируя. Привычка, въевшаяся в кровь за годы жизни во дворце. Рядом с ней — Лишу. Прямая, как струна. На лице — привычная маска отстранённости, но Маомао видит: пальцы под столом теребят край рукава. Вот появляется глава Гёкуэн. Старый, хитрый, с глазами-щелками, которые, кажется, видят сразу всё и всех. Он приветствует гостей с подобающей пышностью, но Маомао знает: за этой улыбкой — расчёт. Всегда расчёт. А вот... Она замерла. Джинши выходил из высокой, чёрной повозки с гербом императорского дома. И его сразу же обступили знатные отцы, матери и их дочери. Все хотели поздороваться, представиться, засветиться. Они вились вокруг него, как мотыльки вокруг огня, и он принимал это с неизменной любезностью. Улыбался кивая и что-то говоря. Но при этом — не видел никого из них. Маомао заметила это сразу. Его взгляд скользил по лицам, не задерживаясь, ища что-то — или кого-то — в толпе. Он искал. Она машинально отвернулась первой. И не заметила, как рука сама потянулась к шпильке. — Сестричка, — Лахань тронул её за локоть. — Пойдём уже внутрь, чего застыла? — Идём. Она шагнула вперёд, и вдруг чья-то рука легла на её локоть. — Толпа, — сказал негромко Рикусон. — Не потеряйтесь. Она хотела сказать, что не теряется. Что она вообще никогда не теряется, даже в самой гуще. Но промолчала. Так они и вошли в зал: Лахань впереди, развернув бумаги, Маомао рядом, и Рикусон чуть сзади, прикрывая спину. А где-то позади, в толпе, аметистовые глаза провожали их взглядом.