Часть 3. Утро после банкета

Глаза закрылись сами. Тьма под веками была густой и тёплой. В ней ничего не было — ни лунного света, ни зелёных глаз, ни аметистовых. Только тишина, которая постепенно заполняла пустоту внутри. Она хотела остаться в этой тьме надолго. Может, навсегда. — Сестричка. Голос Лаханя упал в эту тишину, как камень в воду — резко, неожиданно, расходясь кругами. Маомао открыла глаза. Лахань стоял рядом. Она уже успела забыть о нём в потоках своих мыслях и взглядов, которые были направлены только на неё. Но сейчас он был здесь — в двух шагах, и смотрел на неё так, как никогда раньше. Бумаги лежали на скамье рядом. Брошенные. Забытые. Впервые за весь вечер его руки были пусты. Он смотрел на неё поверх очков. Стёкла чуть съехали на нос, и в свете ближайшей лампы его глаза казались огромными — тёмными, серьёзными, без обычной рассеянности, без вечной погружённости в цифры. В них было что-то другое. Что-то, от чего Маомао захотелось снова закрыть глаза. — Что? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, будто не её. Где-то в зале громко рассмеялись — далеко, неважно. Звякнула упавшая посуда, и чей-то голос заторопился с извинениями. Лахань вздохнул. Медленно снял очки. Так же медленно протёр стёкла рукавом ханьфу — тщательно, будто это движение могло отсрочить то, что он собирался сказать. Потом водрузил очки обратно. — Я тебя не понимаю— сказал он наконец, кивнув на её волосы. — Ты носишь шпильку одного, а танцуешь с другим. Маомао нахмурилась. Брови сошлись к переносице, пальцы сами потянулись к серебру в волосах. Шпилька была на месте — холодная, гладкая, чуть влажная от пота. — Шпилька ничего не значит— сказала она. — Просто подарок. Кто-то положил в комнату, вот я и надела. — Нет, сестренка. — Лахань медленно покачал головой, почти печально. — Значит. — Что значит? Она смотрела на него в упор, пытаясь прочитать ответ. Но лицо его было закрытым. Не каменным, как у Рикусона, а скорее растерянным — будто он сам не знал, как объяснить то, что понимал. Музыка в зале сменилась — теперь играли что-то тягучее, медленное. Лампы мигали, отбрасывая на стены пляшущие тени. — Лучше тебе узнать у Лунного принца— сказал он тихо. И отвернулся, взяв с лавки верхний лист бумаги и начал вчитываться в текст. Маомао смотрела на его спину. На ссутуленные плечи. На свет лампы, высвечивающий отдельные пряди в его волосах. На пальцы, застывшие на краю листа. И чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. — Где он? — спросила она. Лахань не обернулся. — Не знаю. В зале его нет. Вышел куда-то. — Голос его был глухой, будто издалека. Маомао оттолкнулась от стены и пошла вперёд. Зал стал другим. Она шла сквозь него. Смех, звон, музыка — всё это текло мимо, не касаясь. Она обходила длинные, низкие, заставленные яствами столы. Запахи ударяли в нос, но она их не чувствовала. Заглядывала за толстые, деревянные, покрытые резьбой колонны. В тени кто-то стоял, шептался, касался друг друга руками. Она проходила мимо, вглядываясь в лица. Мужчины с хитрыми глазами. Женщины с приторными улыбками. Слуги с застывшими лицами. Джинши нигде не было. Она обошла весь зал: каждый угол, каждую нишу. Даже те места, куда гости не сунулись бы — узкие проходы за портьерами, тёмные закутки у служебных дверей, там пахло пылью и старым деревом, но и там было пусто. Она остановилась посреди зала. Сердце колотилось где-то в горле — не от быстрой ходьбы, от чего-то другого. От того, что внутри росло, распирало грудную клетку. Вокруг всё так же гудели голоса, звенела посуда, лилась музыка. Пары кружились в танце, смеялись, пили, ели. Жизнь шла своим чередом. А Джинши не было. Чья-то рука схватила её за локоть. Она обернулась — резко, готовая вырваться. Но это был слуга. Молодой парень, почти мальчишка, с круглыми от усталости глазами и мокрым от пота лбом. — Вы ищите Лунного принца? — переспросил он, задыхаясь. — Кажется, я видел, как его высочество выходил в сад. Туда. — Он махнул рукой в сторону застеклённых дверей и исчез в толпе. Маомао посмотрела туда. За дверями было темно. Только редкие огоньки фонарей мерцали вдоль дорожек — маленькие жёлтые точки в густой синеве ночи. Она снова отправилась на поиски. Двери открылись бесшумно. Хорошо смазанные петли, дорогая работа. Она отметила это машинально — привычка наблюдать за деталями никогда не покидала её, даже сейчас. Она шагнула наружу. И замерла. Воздух был другим. После духоты зала он показался почти ледяным — он обжёг лицо, забрался под воротник платья, заставил кожу покрыться мурашками. Тысячи маленьких иголочек впились в руки, в шею, в щёки. Она поёжилась, но не вернулась назад. Сделала несколько шагов по каменной дорожке и остановилась, давая глазам время привыкнуть к темноте Луна висела высоко, почти в зените — круглая, огромная, яркая. В столице луна никогда не была такой. Там она казалась меньше, бледнее, приглушённее заревом городских огней. Здесь она заливала сад серебристым светом. В этом свете всё казалось другим – нереальным, почти призрачным В отличии от города, во дворце было много растительности: деревья, которые отбрасывали длинные тени — они тянулись по траве, как пальцы, как щупальца, как что-то живое и тянущееся, трава, блестевшая от росы. Каждый стебелёк был унизан мелкими каплями, и в лунном свете они сверкали — тысячи крошечных бриллиантов, рассыпанных у ног. Цветы на клумбах закрыли бутоны на ночь. Только тёмные головки на поникших стеблях. Но некоторые пахли — сладко, дурманяще, приторно. Где-то вдалеке кричала птица. Её голос был протяжный, тоскливый — будто звала кого-то, кто никогда не откликнется. Где-то ещё дальше смеялись люди, доносилась приглушённая музыка — оттуда, из зала, где всё ещё продолжался банкет. Но здесь эти звуки были чужими. Маомао пошла вперёд. Дорожка вилась между кустами — живой изгородью из какого-то западного растения. Мелкие тёмные листья, колючки, которые цеплялись за подол платья. Ткань тихо трещала, когда они впивались в неё. Дорожка то ныряла в тень, то снова выныривала на свет. Она шла медленно, прислушивалась к каждому шороху. Под ногами мягко пружинила утоптанная земля, присыпанная мелким гравием. Камешки шуршали — этот звук казался оглушительным в ночной тишине. Никого. Она прошла мимо клумб с ночными цветами, мимо старого колодца, сложенного из грубого камня, мимо скамьи, на которой кто-то забыл веер — белый, раскрытый, с рисунком бамбука. И вдруг услышала голоса. Тихие. Приглушённые. Она не разбирала слов, только интонации — мужской голос и женский. Мужской — низкий, спокойный. Тот, который она искала взглядом весь вечер. Женский — прерывистый, взволнованный. С нотками того, чему она не могла подобрать названия. Маомао замерла, прислушиваясь к голосам. Они доносились слева, из-за густого кустарника. Там, дальше, начиналась поляна — она видела её днём, когда они приехали. Небольшой участок ровной травы, окружённый старыми деревьями. Она двинулась туда, ноги ступали осторожно, вес переносился медленно — так, чтобы ни одна ветка не хрустнула под подошвой. Кусты становились гуще. Ветки цеплялись за платье, за волосы, за руки, колючки впились в кожу — острая боль, короткая, резкая. Тёплая влага выступила на пальцах. Она не чувствовала ничего и тут кусты расступились. --- Луна светила прямо на поляну. Свет был таким ярким, что казалось будто сейчас день, а не глубокая ночь. Просто день, выбеленный добела, обесцвеченный до серебра. Каждая травинка была видна отчётливо. Каждая капля росы на листьях сверкала отдельно. Трава на поляне была высокой, она доходила почти до колен — сочная, густая, тёмно-зелёная. Ветер шевелил её, и она переливалась, как вода. И в одном месте трава была сильно примята, там, где на ней лежала девушка - Лишу. Платье — нежно-розовое, воздушное, расшитое мелкими серебряными цветами — распахнулось на груди. Ткань разошлась, открывая бледную кожу, ключицы, ложбинку между ними. Розовый шёлк блестел в лунном свете, переливался, как лепестки пиона. Длинные, густые волосы разметались по траве тёмным веером, словно переплетались со стеблями. Казалось, будто трава растёт прямо из них — тёмное на серебристом, резкий, красивый контраст. Глаза её были закрыты. Ресницы отбрасывали тени на скулы. Губы приоткрыты — розовые, влажные, чуть припухшие. Она дышала часто. Прерывисто. Грудь вздымалась и опускалась, и в этом свете лицо её казалось бледным, почти прозрачным. Как у фарфоровой куклы. Как у спящей принцессы из старых сказок. А над ней нависал Джинши. Он не лежал на ней. Он стоял на коленях, широко расставив ноги по обе стороны от её бёдер. Опирался на руки — прямые, напряжённые, с побелевшими от усилия костяшками. Ладони утонули в траве по обе стороны от её головы. Он склонился низко — так низко, что его лицо было в нескольких дюймах от её лица. Волосы упали вперёд, скрывая выражение. Но она видела его спину, его плечи, его руки. Тьма ханьфу на фоне серебряной травы. Неподвижность, напряжение. Она не видела, что он делал. Не видела, касался ли он её. Не видела, говорил ли что-то. Только эту позу. Только эту близость. Только эту тишину. Маомао смотрела не в силах отвести взгляд. Внутри что-то оборвалось, как струна, которая лопнула от слишком сильного натяжения. Как нить, которую перерезали одним движением. И в груди образовалась холодная, звенящая пустота, заполнившая всё тело за секунду. Она стояла за кустами,её пальцы впивались в колючие ветки. Тёплая влага текла по ладоням — кровь из ранок. Но боли не было. Ничего не было. Секунда. Две. Три. Джинши чуть шевельнулся — наклонился ещё ниже. Его голова скрылась от её взгляда. В этот момент Маомао развернулась и побежала Она не видела дороги. Ноги сами несли её куда-то в темноту, прочь от поляны, прочь от лунного света, прочь от того, что она увидела. Ветки хлестали по лицу — она чувствовала их, но не останавливалась. Колючки царапали руки, цеплялись за платье, рвали ткань. Она слышала треск , но не обращала внимания. Трава путалась, скользила. под ногами, пыталась удержать. Сердце колотилось где-то в горле — каждый удар отдавался в висках, в ушах, в кончиках пальцев. В ушах гулко и оглушительно шумела кровь. Она не знала, куда бежит. Просто бежала. Прочь. Подальше. В темноту. И… врезалась во что-то. Удар был лбом в ключицу кому-то. Она отлетела назад, потеряла равновесие, и уже готовилась встретиться с землёй. Но чьи-то сильные руки поймали её за плечи, не давая ей упасть — Осторожно- раздался знакомый и теплый голос над ухом. Голос, который всего час назад шептал ей на ухо во время танца. Маомао подняла глаза и увидела Рикусона. Лунный свет падал на его лицо, делая черты мягче, чем обычно. Скулы, подбородок, линия губ — всё было залито серебром. И от этого он казался призраком. В зелёных глазах не было ни удивления, ни вопроса, только спокойное ожидание. Он внимательно смотрел на неё, не опуская руки. Она не могла вымолвить ни слова, всё что она могла – это смотреть в его чарующие глаза. Губы не слушались. Горло сжалось. В груди всё ещё была та пустота — холодная, звенящая. Она разрасталась, заполняла собой всё. Только сейчас она заметила — на его ханьфу, расплывающееся большое, тёмное и мокрое пятно, по её вине. От вина? От слёз? От крови с разодранных ладоней? Она не знала. Не помнила, что было у неё в руках. Не помнила, когда успела пролить. Не помнила, плакала ли она. — Простите, — выдохнула она. Голос прозвучал хрипло, будто был не её. — Я... я не смотрела... Она попыталась отшатнуться, отстраниться. Но его руки всё ещё держали её за плечи — не сильно, но достаточно, чтобы она не могла уйти. Он посмотрел на пятно, потом снова на неё. — Всё в порядке. — Как будто это действительно было неважно. — Нет. — Она мотнула головой. — Нет, дайте я помогу. Отстирать. Я умею. Я... Она замолчала, потому что голос сорвался. Он молча смотрел на неё долго, очень долго. В зале всё ещё играла музыка — далёкая, приглушённая. Ветер шелестел листвой где-то над головой. Где-то кричала та же ночная птица — тоскливо, протяжно. — Хорошо, — сказал он наконец. --- Она шла за ним, не разбирая дороги. Ноги сами переставлялись, сами находили тропинки, сами поднимались по ступеням. Она не видела ничего — только его спину впереди. Комната открылась перед ней — и она переступила порог, даже не подумав. Остановилась только внутри. Воздух здесь был другим. Пахло деревом — сухим, старым, тёплым. Пахло травами — теми, что сушат на зиму, что хранят в полотняных мешочках. Пахло им — тем особенным, неуловимым запахом, который остаётся на одежде, если долго сидеть рядом. Циновка на полу — плотная, тёмно-жёлтая, пахнущая свежей соломой. Низкий столик у стены — тёмное дерево, потёртое от времени. Аккуратно сложенное одеяло в углу — шерстяное, серое, без вышивки. Меч на подставке у изголовья. Длинный, в тёмных ножнах, с рукоятью, которую держали тысячи раз — кожа на ней потемнела и блестела. Стопка книг на столике. Корешки потрёпанные. Закладки из простой бумаги торчат между страниц. Маомао стояла у порога, не решаясь ступить дальше. Рикусон прошёл к окну, остановился там, глядя в темноту. — Заходи, — сказал он не оборачиваясь. — Здесь не кусаются. Голос ровный, но в нём слышалась та лёгкая усмешка, которую она заметила ещё на банкете. Она шагнула внутрь. Циновка мягко прогнулась под ногами. Где-то слева тихо потрескивала свеча — маленький огонёк в простом подсвечнике. Пламя дрожало, металось от сквозняка. Дверь за спиной закрылась сама. И они остались наедине. Рикусон начал снимать верхнее ханьфу. Она резко отвернулась, почти испуганно. Уставилась в стену перед собой — гладкое тёмное дерево с едва заметными годичными кольцами. Она считала их. Одно. Второе. Третье. Но краем глаза всё равно увидела. Широкие плечи. Ровная спина. Мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Тёмные волосы, выбившиеся из строгого пучка, упали на шею — длинные пряди, влажные на концах. Он снял ханьфу, повесил на спинку стула. Остался в простой рубахе — тонкой, белой, облегающей торс. Там, куда попало вино, ткань прилипла к телу, стала почти прозрачной. Её щёки вспыхнули жаром. В висках застучало. Она не понимала — от быстрого бега? От того, что увидела? От близости этого человека? Она много раз видела мужские тела, но в этот раз она не понимала, почему была так смущена. — Вода там, — голос донёсся откуда-то слева. Она повернула голову. Он кивнул на угол — там стоял таз с водой, чистый, свежий, и белое полотенце рядом. — Я принесу ещё. Она слышала его шаги сначала удаляющиеся, потом затихшие за дверью. Она выдохнула. «Соберись, Маомао!». Вода в тазу была прохладной. Она опустила в неё руки, и холод обжёг разодранные ладони. Только сейчас она почувствовала боль — острую, режущую. Она вглянула на свои пальцы — на коже темнели мелкие ранки от колючек, кровь уже запеклась, смешалась с потом и грязью. Она отмывала их медленно, смотрела, как вода розовеет, как уносятся в неё следы того, что случилось в саду. Потом взяла его ханьфу, ткань была дорогой, плотной, тёмно-синей — почти чёрной в этом скудном свете. Пятно расплылось по груди — большое, неровное, тёмное. От ключицы почти до пояса. Она намочила край, затем намылила его и начала тереть. Пальцы двигались сами — привычно, машинально. Сколько раз она отстирывала свои ханьфу от травяных пятен, от вина, от всего, что только можно представить. Вино постепенно отдавало цвет. Тёмное пятно бледнело, расползалось по мокрой ткани, растворялось. Вода в тазу становилась мутной, розоватой. Она тёрла, не позволяя себе думать. Она услышала, как дверь открылась, но не обернулась. Рикусон молча поставил рядом новый таз с водой, потом отошёл к стене, сел на татами, прислонился спиной к дереву и замер Она чувствовала его взгляд. — спокойный, тёплый, не давящий. Он не спрашивал, не лез, просто был рядом. Пятно почти исчезло. Она уже собиралась прополоскать ткань в чистой воде, когда услышала шорох и обернулась. Рикусон стоял у кровати — простой деревянной рамы с тонким матрасом, застеленной серым одеялом. Он наклонился и заглянул под не, затем вытащил ящик. Тёмное дерево. Никаких украшений. Только потёртости на углах — от времени, от рук, открывавших его много-много раз. Он открыл крышку. Внутри, на соломе, лежали бутылки. Тёмное стекло, сургучные пробки, ни этикеток, ни опознавательных знаков — только форма: вытянутая, узкая, с длинным горлышком. — Я знал, что Лахань не даст тебе пить сегодня — сказал он негромко, глядя на бутылки. — Хотел отдать позже. Когда всё закончится. Пальцы его гладили горлышко одной из бутылок — медленно, задумчиво. Туда-сюда. Туда-сюда. — Но кажется... — Он поднял глаза и улыбнулся, той редкой, тёплой улыбкой, которую она видела всего несколько раз. От которой внутри всегда что-то смещалось, становилось на другие места. — Сейчас подходящий момент. Он протянул ей бутылку. Её пальцы сомкнулись на прохладном стекле Она поднесла горлышко к губам, запрокинула голову, и терпкая жидкость хлынула внутрь, обжигая горло, разливаясь в груди тягучим тепломя, медленно вытесняющим тот холод, что засел там, у поляны. Она сделала ещё глоток, потом ещё один. Рикусон сел рядом с ней, взяв другую бутылку — ту, что поглаживал пальцами. Они пили молча. Время текло мимо — она не знала, сколько. Может, минута. Может, час. Комната постепенно наполнялась тишиной - не тягостной, не неловкой, а какой-то... принимающей. Будто стены знали: здесь можно ничего не говорить. Будто тишина была таким же гостем, как и они. Свеча догорала: пламя дрожало, металось от сквозняка, отбрасывало на стены причудливые тени. Тени двигались, танцевали, жили своей жизнью. То вытягивались, то сжимались, то набегали друг на друга. Она смотрела на свои пальцы, сжимающие бутылку. На тёмное стекло, в котором отражался огонь. На то, как свет играет на поверхности. Мысли в голове становились медленными и вязкими. Они не исчезали — просто теряли остроту, переставая ранить. Всплыло лицо Лишу — бледное в лунном свете, с приоткрытыми губами ии тёмная фигура, нависающая сверху. И вдруг — ничего. Пустота не исчезла. Она никуда не делась. Но теперь она не болела. Просто была. Потом пришло другое: тёплое, расслабляющее, забирающее остатки боли. Она не знала, вино это или просто усталость. Не знала, сколько прошло времени. Не знала, о чём думает Рикусон, сидящий рядом. Ей стало всё равно, она сделала ещё глоток, потом почувствовала, что губы сами растягиваются в кривой, пьяной и удивлённой улыбке. — Смеёшься? — спросил Рикусон. Она повернулась к нему. В свете догорающей свечи его лицо казалось мягче, моложе. Зелёные глаза блестели — в них отражался огонь. — Не знаю, — ответила она. Голос звучал откуда-то издалека. — Наверное. Он улыбнулся в ответ. И они снова молча пили, смотря на огонь, слушая как ветер шуршит за окном — сухими листьями, ветвями, чем-то ещё, чему нет названия. А потом Маомао перестала думать о том, что случилось в саду, о том, что сказал Лахань, о том, чья шпилька у неё в волосах, о том, кто смотрел на неё весь вечер. Она просто сидела рядом с человеком, которому не нужно было ничего объяснять. И этого было достаточно.