Тень на бирюзовом берегу

​Сознание возвращалось к Нетейаму неохотно, словно он был глубоководным ныряльщиком, пытающимся всплыть с самого дна темного, вязкого и холодного океана. Это не было резким пробуждением — скорее медленным, мучительным процессом восстановления связей между духом и телом. Сначала была лишь пустота — абсолютная, лишенная красок и смыслов. Гулкое ничто, где время не имело значения. ​Затем в эту пустоту начали просачиваться звуки. Они казались бесконечно далекими, словно доносились с другого берега мира. Сначала появился мерный, гипнотический шелест прибоя — глубокий вдох и выдох океана, к которому он успел привыкнуть за время жизни среди Меткайина. Этот звук был естественным, правильным. Следом за ним прилетел резкий, пронзительный крик какой-то далекой морской птицы, парящей над рифами. Но был и третий звук. Странный, методичный, едва слышный писк, который ритмично разрезал тишину. Этот звук был сухим, плоским и абсолютно чужеродным в мире, где всё живое пело или рычало. Писк медицинского монитора Макса Патела раздражал его инстинкты, напоминая о холодном металле и стерильных комнатах «небесных людей». ​Вместе со звуками пришла боль. Она не была похожа на ту яростную, обжигающую вспышку, что пронзила его на палубе «Морского Дракона». Та боль была как удар молнии — ослепляющая и мгновенная. Нынешняя же была другой: тупой, тяжелой и всеобъемлющей. Ему казалось, что на его грудную клетку положили огромный обломок скалы или что само небо Пандоры решило придавить его к земле. Каждый вдох превращался в битву. Чтобы просто впустить немного воздуха в легкие, требовались усилия, которых у него почти не осталось. Внутри груди что-то хлюпало и тянуло, напоминая о том, как близко он подошел к грани Эйвы. ​ Нетейам с невероятным трудом разомкнул веки. Ресницы казались склеенными солью и усталостью. Свет внутри маруи был мягким, профильтрованным сквозь плетеные стены из пальмовых листьев, окрашенным в золотисто-зеленые тона утреннего солнца. Но даже этот приглушенный свет немилосердно резал его отвыкшие от яркости глаза. Ему пришлось моргнуть несколько раз, прежде чем окружающий мир перестал расплываться в мутное пятно. ​Он лежал на мягкой подстилке, укрытый легкой тканью. В воздухе стоял густой аромат мазей Ронал — пахло горькими травами, перетертыми корнями и чем-то, напоминающим запах грозы. Этот запах боролся с запахом антисептика, исходившим от пластиковых трубок, тянувшихся к его телу. ​— Най... ла... — едва слышный шелест сорвался с его пересохших, потрескавшихся губ. ​Собственный голос показался ему чужим, надтреснутым и слабым, как писк новорожденного икрана. В горле было сухо, словно он наглотался раскаленного песка. Но это имя — первое, что всплыло из глубин его памяти. Именно её лицо было последним, что он видел перед тем, как тьма окончательно поглотила его. Её глаза, полные слез, её теплые руки, отчаянно зажимающие рану. ​Он попытался повернуть голову, но это простое движение вызвало новую волну тошноты и острой боли в шее. Превозмогая слабость, Нетейам лихорадочно сканировал взглядом пространство хижины. Он искал знакомый силуэт. Он ждал, что сейчас увидит копну каштановых волос, эти странные, но такие родные человеческие черты, и, самое главное, этот теплый, искренний взгляд карих глаз, который вел его сквозь темноту, как путеводная звезда. ​Ему казалось, что она должна быть здесь. Она не могла уйти. Все время, пока он блуждал в беспамятстве, он чувствовал её присутствие. Он слышал её шепот, чувствовал прикосновение её пальцев к своему лбу. Это она удерживала его на плаву, не давая течению Эйвы унести его дух в предвечный лес. ​Но маруи была пуста... почти. ​Рядом с его циновкой не было Найлы. Не было её нежного дыхания и тихой молитвы на языке, который он начал понимать только благодаря ей. Вместо неё в углу хижины, в тени, сидела фигура, которую он узнал бы из тысяч. Нейтири. Его мать. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, её взгляд был устремлен в пространство, но, как только Нетейам издал первый звук, она мгновенно преобразилась. В её глазах, обычно полных решимости и огня, сейчас плескалась такая глубокая печаль и облегчение, что Нетейаму на мгновение стало стыдно за свою слабость. Она выглядела так, будто не спала с того самого дня, как они покинули родные горы Аллилуйя. ​Нетейам снова попытался оглядеться, надеясь, что Найла просто отошла за водой или помогает Максу, но пустое место рядом с его ложем жгло его сильнее, чем рана в груди. Пустота в маруи казалась ему неправильной, пугающей. Где она? Почему её нет рядом, когда он наконец вернулся? ​Страх, холодный и липкий, начал заползать в его сердце. Он вспомнил взрывы, хаос на корабле, прыжок в воду. Что, если... что, если то, что он видел — её спасение — было лишь лихорадочным сном? Что, если она осталась там, в железном чреве «Морского Дракона»? ​ — Мама... — прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях, но тут же упал обратно, когда грудь пронзило раскаленным железом. — Где она? Где Найла? ​Нейтири медленно поднялась и подошла к нему. Её лицо было мягким, но в нем читалась та суровость, которую приносит только пережитое горе. Она положила прохладную ладонь на его пылающий лоб, пытаясь успокоить сына, чей взгляд продолжал искать в хижине тень той, кого здесь не было. ​В этот момент Нетейам понял: тишина в маруи была не просто отсутствием звуков. Это была тишина ожидания и недосказанности. И эта тишина пугала его больше, чем любая битва. Он вернулся из пустоты, но мир, который он нашел, казался ему неполным. Без Найлы бирюзовый берег Ава’атлу был лишь красивой декорацией, лишенной смысла. И теперь, глядя в глаза матери, он готовился услышать правду, которой боялся больше всего на свете. ​— Тише, мой смелый воин. Тише, — голос матери прозвучал над ним, словно шелест листвы в священной роще, но в этой мягкости Нетейам уловил несвойственную ей надтреснутость, глубокую, как трещина в скале. ​Чьи-то прохладные пальцы, пахнущие лесной мятой и соленой водой, коснулись его пылающего лба. Это прикосновение было знакомо ему с первых мгновений жизни — те же руки баюкали его под сенью Древа Дома, те же руки учили его натягивать тетиву первого лука. Нетейам с трудом сфокусировал взгляд, и мир наконец перестал двоиться. ​Перед ним сидела Нейтири. Она опустилась на циновку рядом с его ложем, и в скудном свете маруи её лицо показалось ему чужим, почти неузнаваемым. Гордая воительница Оматикайя, чье лицо всегда было символом непоколебимой силы, сейчас выглядела постаревшей на многие циклы. Под её глазами залегли тяжелые, иссиня-черные тени, а морщины вокруг губ стали глубже, словно вырезанные ножом. Она казалась иссушенной этим ожиданием, будто за эти несколько дней из неё выкачали всю жизненную энергию, оставив лишь оболочку, поддерживаемую одной лишь волей. Она выглядела так, будто не спала вечность, и каждый вздох сына был для неё единственным мерилом времени. ​— Где... она? — Нетейам снова попытался приподняться. ​Это было инстинктивное движение — желание найти, увидеть, убедиться. Но как только его спина оторвалась от мягкого мха, реальность напомнила о себе сокрушительным ударом. Внутри грудной клетки что-то словно взорвалось. Резкая, ослепляющая вспышка боли прошила его насквозь, от позвоночника до самых кончиков пальцев. Перед глазами поплыли черные пятна, а во рту появился металлический привкус крови. Нетейам издал невольный стон и рухнул обратно на подушки. ​В ту же секунду аппарат Макса, стоявший в изголовье, взорвался истеричным, надрывным писком. Красные цифры на мониторе замелькали, фиксируя критический скачок пульса. Этот механический звук, такой плоский и безжизненный, заполнил хижину, усиливая атмосферу тревоги. ​— Лежи! — Нейтири мгновенно среагировала, её ладонь мягко, но властно и непоколебимо прижала его плечо к циновке. — Не смей двигаться, Нетейам. Твое тело еще не срослось. Рана глубока, она еще не закрылась до конца, и одно неверное движение может оборвать то, что мы так долго восстанавливали. Эйва проявила великую милость, она вернула тебя из мира теней в наши руки. Не спорь с её волей, сын мой. Смири свой дух, чтобы плоть могла исцелиться. ​ Нетейам тяжело дышал, чувствуя, как холодный пот выступает на коже. Боль понемногу отступала, превращаясь в тупую, пульсирующую тяжесть, но разум его был чист. Он помнил всё. Помнил, как его сознание гасло, и как единственный якорь удерживал его в этом мире. ​— Мама, где Найла? — в его голосе прозвучало такое обнаженное, нескрываемое отчасти отчаяние, что Нейтири непроизвольно вздрогнула. — Скажи мне правду. Она была здесь... я знаю это. Даже когда было темно, я чувствовал её тепло. Я слышал её голос, она звала меня по имени... Она плакала, мама. Её слезы падали мне на лицо. Где она сейчас? ​Нейтири на мгновение отвела взгляд. Её пальцы, продолжавшие гладить его по плечу, на секунду замерли. В глубине её золотистых глаз промелькнула целая гамма чувств: застарелая боль потери, жгучая ненависть к «небесным людям» и невыносимое страдание за своего первенца. Её губы сжались в тонкую, горькую линию. ​В её сердце всё еще кипела нешуточная битва. С одной стороны, она видела, что эта «небесная девочка» буквально вырвала её сына из лап смерти, что её преданность была за пределами понимания. С другой стороны — именно из-за Найлы, из-за её связи с тем миром, Нетейам оказался на этом ложе, опутанный проводами и трубками. Для Нейтири Найла была и спасением, и проклятием одновременно. Она видела, как её сын, великий воин и будущий вождь, теперь связан невидимой пуповиной с дочерью врагов. ​— Она ушла с Нормом, — наконец ответила Нейтири. ​Её голос был ровным, она явно заставляла себя звучать спокойно, чтобы не волновать сына, но Нетейам уловил в этой интонации скрытую дистанцию. ​— Им нужно было что-то проверить на своем металлическом «Самсоне». Какие-то сигналы или приборы... я не вникала в их дела. Но ты должен знать, Нетейам... она была здесь. Каждую секунду. Дни и ночи она сидела на этом самом месте, где сейчас сижу я. Она не ела, она почти не пила. Она не отходила от тебя ни на шаг, пока твое дыхание не стало ровным и глубоким, а Ронал не сказала, что дух твой окончательно закрепился в теле. ​Нейтири снова посмотрела на сына, и на этот раз в её взгляде была тень признания. ​ — Она боролась за тебя так, как борются за свою жизнь самые свирепые охотники Оматикайя. Она не позволила тебе уйти. Но сейчас... сейчас ей нужно быть там. ​ Нетейам слушал мать, и внутри него медленно разливалось странное чувство — смесь облегчения и нарастающей тревоги. Она жива. Она была рядом. Но почему она ушла именно сейчас, когда он наконец открыл глаза? Почему она выбрала железную птицу Норма вместо того, чтобы встретить его взгляд? ​Он закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти её образ. Писк монитора в изголовье стал тише, замедляясь до нормального ритма, словно сам аппарат успокоился вместе с пациентом. Нетейам чувствовал, как усталость снова наваливается на него, но теперь это была не темная бездна, а просто тяжелый сон выздоравливающего. ​— Она вернется, — прошептал он скорее самому себе, чем матери. ​Нейтири ничего не ответила. Она лишь продолжала методично, нежно поглаживать его по руке, глядя на выход из маруи, где бирюзовые волны океана Меткаина разбивались о берег, унося с собой невысказанные слова и опасения матери, которая больше всего на свете боялась потерять своего сына во второй раз — теперь уже не из-за пули, а из-за любви, которой она не понимала. ​Нетейам медленно закрыл глаза, чувствуя, как по венам вместе с лекарствами Макса разливается вязкая, тяжелая горечь. Это не была горечь трав Ронал или металлический привкус крови, к которому он привык за последние часы своего сознательного существования. Это была горечь осознания того, насколько хрупким оказался мир, который он пытался защитить, и насколько глубоко он сам увяз в чувствах, не имеющих названия в языке На’ви. ​За закрытыми веками, словно на внутренней стороне коры дерева, вспыхивали и гасли обрывки воспоминаний. Они были яркими, болезненными и пугающе четкими. Он снова чувствовал ледяную, обжигающую воду, которая ворвалась в его легкие, вытесняя жизнь. Он видел бесконечный, тягучий шлейф собственной крови, растворяющийся в бирюзовой бездне океана, похожий на зловещий красный дым. Но над всем этим хаосом, над звуками выстрелов и криками его братьев и сестер, возвышалось одно-единственное воспоминание, ставшее его якорем. Лицо Найлы. ​Он помнил её лоб, прижатый к его лбу. Он помнил её сбивчивое, горячее дыхание на своей коже и ту отчаянную, первобытную силу, с которой она удерживала его на поверхности реальности. Это воспоминание было единственной нитью, не дававшей ему соскользнуть в объятия Эйвы, единственным светом, который манил его обратно из уютной, манящей темноты небытия. ​ — Она вернется? — спросил он, не открывая глаз. Его голос был едва слышным шепотом, но в нем звучала такая вера, перед которой отступала даже смерть. Он смотрел в потолок хижины, где сплетения пальмовых листьев создавали причудливые узоры, напоминающие ему кроны родного Леса. ​Нейтири тяжело вздохнула. Звук этого вздоха был полон печали матери, которая осознает, что её ребенок больше не принадлежит ей одной. Она продолжала методично, нежно поглаживать его по руке, и её длинные синие пальцы казались Нетейаму единственной связью с землей. Нейтири была мудрой. Она видела то, чего не видели другие: физическая рана на груди сына, оставленная пулей «небесных людей», затягивалась благодаря мастерству врачей и милости предков. Но была и другая связь, другая рана — невидимая, но куда более глубокая. Его дух теперь был неразрывно сплетен с той, кто не принадлежал их народу, чьи предки пришли со звезд, чтобы нести смерть. И это сплетение пугало Нейтири больше, чем все технологии RDA. ​— Она вернется, — наконец ответила мать, и в её голосе послышалось неохотное, но твердое признание. — Она не может иначе, Нетейам. Эта девочка... она теперь привязана к тебе крепче, чем икран к своему наезднику. Она вложила в твое спасение частицу собственной искры. ​Нетейам облегченно выдохнул. Это резкое движение диафрагмы мгновенно отозвалось резкой болью в месте ранения, прошило грудь раскаленной иглой, но теперь эта боль была терпимой. Она была доказательством того, что он жив, что он здесь и что у него есть ради чего бороться. Он слушал тихий, певучий голос матери, которая начала рассказывать ему о том, что происходит снаружи. О том, как отец, Джейк Салли, вместе с Ло’аком и воинами Меткайина неустанно патрулируют вход в лагуну на своих Скимвингах. О том, как Тоновари и Ронал обеспечили им защиту, несмотря на страх перед гневом «небесных людей». ​Но мысли Нетейама были далеко от военных советов и стратегий защиты. Они блуждали где-то на окраине острова, там, где стояла железная птица Норма. Он пытался представить, что делает Найла в этот момент. Наверняка она снова склонилась над своими светящимися панелями, пытаясь починить что-то или помочь раненым. Он улыбнулся этой мысли — его Найла всегда была такой, всегда стремилась исправить то, что сломано, даже если это был весь мир вокруг неё. ​Он не знал и не мог знать, что в эту самую секунду, когда солнце начинало клониться к закату, окрашивая океан в цвета меди и крови, Найла стояла перед мерцающими мониторами в тесном отсеке «Самсона». Её лицо, осунувшееся от бессонницы, было залито безжизненным синим светом экранов. Она не чинила приборы. Она смотрела на сухие, бездушные списки целей RDA, где под грифом «Priority Alpha» значилось её собственное имя и её старый идентификационный номер из лабораторий Бриджхэда. ​Она не просто ушла проверить оборудование. Она ушла, чтобы заглянуть в глаза своему прошлому и осознать, что оно никогда не отпустит её. Нетейам не знал, что Найла в этот момент принимала самое тяжелое решение в своей жизни — она выбирала путь тени, путь лжи и скрытой войны, чтобы защитить его свет. Она понимала, что пока она рядом, пока она «ключ», за ней будут приходить снова и снова. И каждый раз под удар будут подставляться те, кого она любит. ​— Я подожду... — прошептал Нетейам. ​Его сознание начало медленно уплывать в сон, но теперь это не был тяжелый обморок раненого. Это был целительный отдых воина. Нейтири, заметив, что дыхание сына стало более глубоким и ритмичным, начала тихо напевать колыбельную. Это была старая песня лесного клана Оматикайя, которую она пела ему еще в колыбели из лиан, когда мир был простым, а небо — чистым от огней «небесных людей». Мелодия переплеталась со звуками прибоя, создавая уютный кокон, защищающий его от ужасов прошедшего дня. ​Но даже погружаясь в сон, даже уходя в тени предков, Нетейам не разжимал пальцев. Его рука судорожно сжимала край грубой циновки — то самое место, где еще несколько часов назад сидела Найла. Ткань всё еще хранила едва уловимый, призрачный аромат, который он узнал бы из миллионов: запах морской соли, терпких трав Пандоры и того едва заметного, сухого запаха металла и озона, который всегда сопровождал людей. Этот запах был для него напоминанием о том, что она была здесь. О том, что она — реальна. И о том, что его ожидание только начинается. ​Во сне ему виделось, как они летят вместе над Океаном. Но небо было странным — наполовину зеленым, как леса его детства, наполовину серым и стальным, как стены, в которых выросла она. И где-то там, на границе этих миров, они пытались удержать друг друга за руки, пока ветер истории пытался их разлучить. Но Нетейам держал крепко. Сильнее, чем когда-либо. Даже во сне он не собирался её отпускать.