Братья

Себастьян стоял в углу уже двадцать минут. Двадцать минут позора, унижения и тихих, сдавленных всхлипов, которые он никак не мог остановить. В глазах всё ещё щипало, нос предательски хлюпал, а в горле застрял ком размером с кулак. — Я демон, — шептал он в стену снова и снова, как мантру. — Я демон. Я бессмертен. Я ужасен. Я... — Себастьян. Голос Виктории за спиной заставил его замереть. Он не слышал, как она вошла. Не слышал шагов. Только это мягкое, тёплое "Себастьян", от которого почему-то защипало в носу сильнее. — Не оборачивайся, — тихо сказала она, и в её голосе не было насмешки. Только что-то... что-то, чего он не мог определить. Он и не оборачивался. Стоял, уткнувшись носом в обои, с руками на затылке, и чувствовал себя самым жалким существом во всех мирах. Шаги. Шелест юбок. Она подошла совсем близко. Её рука легла ему на плечо — легонько, почти невесомо. — Бедный мой мальчик, — прошептала Виктория. — Ну что ты, что ты... И тут случилось невозможное. Себастьян почувствовал, как её руки обвивают его со спины, прижимая к себе. Она обнимала его. Стоящего в углу, с руками на затылке, с мокрым лицом и дрожащими плечами — она обнимала его, как настоящая мать обнимает нашкодившего, но любимого сына. — Тише, тише, — шептала она, поглаживая его по груди через тонкую ткань рубашки. — Всё хорошо. Мама рядом. Никто тебя не обидит. — Вы... вы смеётесь надо мной, — выдавил он севшим голосом. — Ни капли, — Виктория развернула его к себе, и он уткнулся носом в её плечо, потому что не мог поднять глаза. — Ты мой сын. Пусть на один день, пусть понарошку, но мой. И я не позволю, чтобы мои дети страдали. — Я не страдаю, — буркнул он в кружево её платья. — Я демон. Я... — Ты плачешь, — мягко перебила она. — И это нормально. Все иногда плачут. Даже демоны. Особенно демоны, у которых такие строгие дядья. Себастьян всхлипнул. Прямо в её платье. И почему-то не мог остановиться. Виктория гладила его по голове, перебирая чёрные пряди, и что-то шептала — успокаивающее, тёплое, глупое. Что он хороший мальчик. Что дядя Бард слишком строг. Что мама всегда защитит. — Пойдём, — наконец сказала она, отстраняясь и промокая его щёки своим кружевным платочком. — Надо умыться. А то на завтрак придёшь с красными глазами, Финиан будет спрашивать. — Он... он не должен видеть, — быстро сказал Себастьян, хватая платок и сам вытирая лицо. — Не увидит, — пообещала Виктория. — Мама всё устроит. Она взяла его за руку — он дёрнулся, но не отнял — и повела в ванную комнату. Там она собственноручно намочила холодной водой полотенце и приложила к его глазам. — Подержи, — скомандовала она. — Снимает красноту. Себастьян послушно держал. Стоял, как ребёнок, с мокрым полотенцем на лице, и чувствовал себя... странно. Тепло. Защищённо. Почти спокойно. — Спасибо, — прошептал он в полотенце, и это слово далось ему легче, чем вчерашнее "мама". — На здоровье, сынок, — улыбнулась Виктория. — А теперь сиди тут, я за Финианом схожу. *** Финиана будить было легко. Он открыл глаза, увидел маму, улыбнулся во весь рот и тут же вскочил с кровати. — Мама! Мама! А завтрак? А гулять? А братик где? — Братик в ванной, умывается, — Виктория поймала его за руку. — Идём, надо и тебя умыть. В ванной Финиан плескался водой, фыркал, хохотал и пытался намочить Себастьяна. Себастьян стоял в стороне, уже сухой и причёсанный, и наблюдал за этим с привычным выражением многострадальности на лице. Но красные глаза чуть порозовели, и Виктория заметила, что он перестал вздрагивать, когда Финиан подбегал слишком близко. — Всё, чистюли, — объявила она, когда Финиан был умыт и причёсан. — Идём завтракать. Завтрак прошёл на удивление мирно. Бард, сияя, как начищенный самовар, подал яичницу с беконом и тосты. Мейлин краснела и подкладывала "мужу" добавку. Танака с философским спокойствием пил чай, поглядывая на "внуков". Себастьян ел молча. Сам. Без уговоров. Виктория только один раз поправила салфетку у него на коленях, и он даже не дёрнулся. — Прогресс, — шепнул Бард Мейлин, и та пихнула его локтем в бок. *** После завтрака Виктория поднялась из-за стола и хлопнула в ладоши. — Так, мальчики, — объявила она. — Погода чудесная. Солнышко светит. Идём на прогулку. — Ура! — заорал Финиан, вскакивая. — На прогулку! На улицу! Я буду розы показывать! Я за ними ухаживал! Себастьян замер с чашкой чая в руке. — Прогулка? — переспросил он с подозрением. — Прогулка, — подтвердила Виктория. — Мама хочет, чтобы её мальчики подышали свежим воздухом. Но сначала — переодеться. Она повела их наверх, в свою комнату — ту самую, где когда-то жила маленькая Виктория, приезжая в гости к отцу. Там стоял старый дубовый сундук, окованный медью. — Сейчас, сейчас... — Виктория откинула тяжёлую крышку и принялась рыться внутри. — Ага! Вот же они! Я знала, что они здесь! Она извлекла на свет божий два совершенно одинаковых комплекта одежды. Белые рубашки с короткими рукавами. Чёрные шорты — именно шорты, короткие, с широкими подтяжками на пуговицах. Чёрные гольфы, длинные, до колена. И сандалии — коричневые, кожаные, с двумя ремешками. — Вот, — довольно объявила Виктория. — Одевайтесь. Финиан взвизгнул от восторга и начал стаскивать с себя пижаму с такой скоростью, что пуговицы жалобно звякнули. — Я люблю шортики! — заявил он, натягивая их прямо задом наперёд. — Мама, смотри, как я умею! — Задом наперёд, — поправила Виктория, помогая ему развернуть шорты правильно. — И подтяжки не перекрути. Себастьян смотрел на предложенный комплект с выражением лица, которое можно было описать только как "медленное осознание того, что ад существует и он здесь". — Это... — начал он севшим голосом. — Это что? — Одежда для прогулки, — Виктория пододвинула комплект к нему. — Очень удобная. Лёгкая. Дышащая. — Это шорты. — Да. — Короткие. — Очень. — С подтяжками. — Которые очень идут мальчикам твоего возраста. — Мне несколько тысяч лет, — напомнил Себастьян с отчаянием в голосе. — И что? — Виктория приподняла бровь. — Дети всегда остаются детьми для своих матерей. Одевайся. — Нет. — Себастьян... — Я не надену это. — Себастьян Михаэлис. — НЕТ! Виктория вздохнула. Медленно, глубоко, с выражением многострадальной матери, у которой растёт трудный подросток. — Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо. Я понимаю. Ты взрослый. Ты серьёзный. Ты демон. Себастьян насторожился. Слишком мирно. — Тогда, — продолжила Виктория, — я пойду скажу дяде Барду, что ты отказываешься слушаться маму. И он, возможно, захочет продолжить воспитательный процесс. С ремнём. Себастьян побелел. — Или, — Виктория сделала паузу, — я могу рассказать Финиану, что его братик капризничает и не хочет идти гулять. И он расстроится. Очень. Будет плакать. Себастьян вспомнил, как Финиан смотрит на него щенячьими глазами. Как обнимает по ночам. Как называет "братиком". — Или, — добила Виктория, — ты можешь просто надеть шорты, как хороший мальчик, и мы пойдём гулять. Без скандалов. Без наказаний. Без всего. Себастьян посмотрел на шорты. На подтяжки. На гольфы. На сандалии. Потом на Викторию. Потом снова на шорты. Он начал раздеваться. Через десять минут два совершенно одинаково одетых мальчика стояли перед Викторией. Финиан сиял, крутился перед зеркалом и дёргал подтяжки, которые смешно щёлкали. Себастьян стоял с каменным лицом, но его поза выражала глубочайшую степень обречённости. Белая рубашка сидела идеально, шорты открывали его бледные, идеально пропорциональные ноги, гольфы подчёркивали икры, а сандалии... сандалии довершали картину. — Красавцы, — довольно кивнула Виктория. — Мои мальчики — самые красивые в поместье. — Я похож на идиота, — пробормотал Себастьян. — Ты похож на ребёнка, — поправила Виктория, поправляя ему воротничок. — На очень красивого, ухоженного ребёнка. Мама гордится. Она подвела их к выходу, открыла дверь во двор и строго сказала: — Во дворе играете. За ворота — ни ногой! Понятно? — Да, мама! — радостно отозвался Финиан и выбежал наружу, подпрыгивая на ходу. Себастьян задержался на пороге. — Я не буду играть, — заявил он. — Я слишком стар для игр. Я постою в тени и буду наблюдать. — Себастьян. — Что? — Иди играй с братом. — Я не... — Иди. Играй. С братом. — Виктория сложила руки на груди. — Или мне позвать дядю? Себастьян вышел во двор. С достоинством приговорённого, но вышел. *** Во дворе было солнечно и тепло. Финиан носился по лужайке, как угорелый, тыкал пальцем в каждый куст и требовал, чтобы "братик" посмотрел на то, какие красивые розы он вырастил. — Братик! Братик, смотри! — кричал он, дёргая Себастьяна за рукав. — Это я сажал! А это поливал! А это от жучков спасал! А тут, смотри, бутончик новый! Видишь? Видишь? — Вижу, — сквозь зубы отвечал Себастьян, пытаясь сохранить хотя бы видимость достоинства. — А пойдём на пруд посмотрим? Там рыбки! — Мама сказала не выходить за ворота. — А пруд за воротами? — Нет, пруд на территории. — Тогда пойдём! Пойдём! — Финиан схватил его за руку и потащил. У пруда было тихо. Вода блестела на солнце, лилии покачивались на лёгком ветерке, где-то квакали лягушки. Финиан тут же принялся кидать камешки в воду, считая круги. — Раз, два, три... Братик, смотри, три круга! А ты умеешь так? — Умею. — А покажешь? Себастьян лениво поднял камешек, бросил — семь кругов. — Ух ты! — Финиан захлопал в ладоши. — Братик самый лучший! А научи меня! И началось. — Братик, а как ты это делаешь? — Братик, а почему у тебя так красиво получается? — Братик, а пойдём ещё камешки поищем? — Братик, а смотри, я тоже так могу! Ну почти! — Братик, а... — Братик, а... — БРАТИК! Себастьян чувствовал, как его терпение тает с каждой секундой. Финиан дёргал его за рубашку, за подтяжки, за руку, за гольфы. Он прыгал вокруг, как маленький ураган, и ни на секунду не замолкал. — Братик, а пойдём на горку? — Братик, а можно я покатаюсь на твоей спине? — Братик, а ты сильный? — Братик, а ты меня любишь? — Братик... — Братик... — БРАТИК! — ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! — рявкнул Себастьян, разворачиваясь и толкая Финиана в грудь. Толчок вышел сильнее, чем он планировал — или Финиан просто стоял слишком близко к воде. Садовник взмахнул руками, поскользнулся на мокрой траве и с громким всплеском полетел в пруд. Вода поднялась фонтаном. Лилии разлетелись в стороны. Лягушки возмущённо заквакали. Финиан вынырнул почти сразу — пруд был мелкий, всего по пояс. Но он стоял по колено в воде, мокрый с головы до ног, в прилипших к телу рубашке и шортах, с зелёной ряской на голове, и его лицо... его лицо медленно сморщивалось. — Бра... братик... — всхлипнул он. — Ты... ты меня... Нижняя губа затряслась. Огромные зелёные глаза наполнились слезами. — Ты меня обидел, — выдохнул Финиан и заревел. Громко, навзрыд, как ребёнок, которого ударили в первый раз в жизни. Себастьян застыл на месте, глядя на дело своих рук. — Финиан, я... — начал он, но садовник уже вылезал из пруда, хлюпая мокрыми сандалиями, и бежал к дому. — МАМА! — заорал он на весь двор. — МАМА! БРАТИК МЕНЯ УДАРИЛ! ОН МЕНЯ В ПРУД ТОЛКНУЛ! МАМА-А-А! Себастьян проводил его взглядом и медленно опустился на скамейку у пруда. Обхватил голову руками. — Я демон, — прошептал он в ладони. — Я ужасный демон. Я пожираю души. Я... Сверху, из окна, донёсся голос Виктории: — СЕБАСТЬЯН МИХАЭЛИС! НЕМЕДЛЕННО В ДОМ! Он поднял голову. В окне второго этажа стояла Виктория, прижимающая к себе ревущего Финиана, и смотрела на него с выражением, не предвещавшим ничего хорошего. Себастьян медленно поднялся со скамейки и побрёл к дому. Сандалии хлюпали по траве. Подтяжки болтались. В голове билась одна мысль: "Угол. Меня снова поставят в угол".