Глава 3

      Несмотря на тревогу, экзамен прошёл куда спокойнее, чем рисовало воображение Миёри. Комиссия, перед которой она и другие ученицы тряслись несколько недель, оказалась куда снисходительнее: строгие судьи лишь скупо кивали в такт музыке, подмечая чистоту линий и уверенный хват веера. Миёри, уняв дрожь, просто позволила телу делать то, что оно настойчиво заучивало. Все те ошибки, о которых она переживала, либо остались незамеченными, либо ей их просто простили. Получив свой диплом, Миёри первым же делом отправилась к Кадзуки.       — Сама не верю, что это закончилось, — сказала она, лёжа на его груди. — Оказалось всё не так страшно, как я себе представляла.       — Я и не сомневался, — пальцы Кадзуки играли с кончиками её волос, — ты у меня способна на всё, даже если сама в это не веришь.       Они были в небольшом рыбацком домике у самой кромки воды, который достался Кадзуки от отца. Вдвоём лёжа на узкой брезентовой раскладушке, они глядели, как на низком потолке звонко покачивался фурин, который Миёри принесла из дома. Это была далеко не единственная вещь, которую она успела сюда притащить: рядом со старыми снастями соседствовал мягкий плед, пара её любимых книг и несколько фарфоровых чашек, которые хоть и смотрелись здесь чужеродно, но делали это место по-настоящему обжитым.       — Кстати, Кадзу. Завтра у Рё помолвка. Он, конечно, ещё позвонит тебе сегодня, чтобы пригласить лично, но я говорю заранее.       Кадзуки довольно хмыкнул, не открывая глаз.       — Наконец-то. Рад за него. Передай ему, что я буду обязательно. Такое событие нельзя пропускать.       — Угу. И ещё, я буду танцевать перед гостями, — добавила она. — Немного волнительно даже... Выступать перед всеми родственниками и соседями, когда на тебя смотрят как на «лицо семьи».       Кадзуки перехватил её поудобнее, обнимая двумя руками и притягивая к себе так, что она почти полностью оказалась в его защитном кольце.       — Я буду в первом ряду. И буду смотреть только на тебя. Так что даже не вздумай переживать.       Миёри приподняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Во взгляде Кадзуки она всегда читала необъяснимую, но безусловную веру в неё — веру в то, что она может всё на свете. И в такие моменты ей казалось, что с таким человеком рядом, как он, её возможности действительно становятся безграничными. Миёри улыбнулась этим мыслям; движимая нежными чувствами, она прильнула к нему и коснулась его губ мягким поцелуем. За годы они слишком хорошо изучили друг друга, чтобы робеть от обычных ласк. Миёри почувствовала, как Кадзуки по привычке, идущей ещё со времён их самого первого раза, ладонью притянул её за затылок, стремясь стереть все миллиметры воздуха, что ещё могли оставаться между ними. Трепет, возникший тогда, в юности, перерос в глубокое, жадное чувство, которое они вкладывали в каждое касание. Большая ладонь Кадзуки легла ей на талию, и это привычное движение отозвалось в теле Миёри знакомым жаром. В порыве нахлынувшего желания она коснулась его лица, пальцами очерчивая линию челюсти, и углубила поцелуй, отдаваясь моменту. Она кожей чувствовала жар, исходящий от его тела, и ту пульсацию на шее, которая вторила её собственному сердцебиению. Миёри замерла в ожидании... пока Кадзуки не отстранился первым.       На его смуглых щеках проступил румянец, а в глазах читалось довольство, смешанное с какой-то бережной осторожностью. Он ещё раз коротко чмокнул её в губы и обнял крепче, укладывая обратно к себе на грудь. К удивлению Миёри, внутри шевельнулось лёгкое расстройство. Она что, чего-то ждала? Каких-то более решительных действий? Пугали её не только эти мысли, но и тягучее напряжение внизу живота, вызывавшее смешанные эмоции. Слушая, как ускоренное сердцебиение Кадзуки гулким эхом отдаётся в его грудной клетке, она не выдержала:       — Кадзу?       — М-м?       — Знаешь, я тут подумала... — она осеклась, сжав губы. То, о чём она хотела спросить уже давно, сейчас вдруг показалось ей неуместным и совсем глупым. Ей отчаянно хотелось знать, привлекательна ли она для него так же сильно, как он для неё. Но, представив, как это прозвучит вслух, решила смолчать. — А впрочем, это не так важно.       Кадзуки моментально почувствовал перемену в настроении.       — Не так важно? — недоуменно переспросил он. Но поймав её мечущийся взгляд, он кончиком носа коснулся её щеки, чтобы смягчить странный момент. — Миёри, у тебя от меня появились секреты?       — Нет, просто... Мы можем поговорить об этом потом, ладно?       Кадзуки, хоть и не до конца понимая, что именно пошло не так, решил не настаивать. Он лишь крепче прижал её к себе, соглашаясь подождать. Какое-то время они ещё оставались вдвоём, пока Миёри не сказала, что ей пора. Кадзуки проводил её до нужной улицы и с непонятным укором в груди отправился домой. Он не хотел накручивать себя раньше времени, но ощущение неясной тревоги не давало покоя. Ещё никогда между ними не было недомолвок, а потому внезапно переменившееся настроение Миёри ранило его сильнее обычного.       Возможно, Кадзуки не переживал бы так сильно, будь это обычный каприз. Но факт того, что Миёри замкнулась именно после их поцелуя, больно бил по мужскому самолюбию, порождая сомнения в собственной привлекательности. О том, что причина кроется именно в этом, Кадзуки боялся даже думать. Он часто слышал от старших моряков, что со временем чувства блекнут, страсть угасает и между возлюбленными не остаётся ничего, кроме привыкания к компании друг друга. Неужели в их отношениях уже наступил этот этап? Эта мысль металась в голове, пока по пути ему не встретился господин Дзин. Тот был в добром здравии и приветливо окликнул его по имени. Заметив мужчину, Кадзуки вежливо поклонился в знак приветствия.       — Добрый вечер, Дзин-сан, — он откашлялся, стараясь скрыть сумятню в голосе. — Как прошёл ваш день?       Дело в том, что господин Дзин наконец вышел на работу, позволив Кадзуки взять долгожданный выходной. Правда, тот всё равно провёл утро в море, вернувшись с уловом только к обеду, чтобы поскорее встретиться с Миёри.       — Знаешь, Кадзуки, на удивление хорошо. Приятно снова вернуться в строй. От безделья в четырёх стенах старику становится только хуже. — Он приподнял пакет, набитый продуктами. — Зайдёшь ко мне на ужин?       — Спасибо за приглашение, Дзин-сан, но, боюсь, сегодня не получится, — у него вдруг вспыхнул план, и после вежливого поклона он предложил: — Но, может быть, вы сами зайдёте к нам? Мама как раз собиралась готовить одэн. Думаю, она была бы очень рада, если бы вы заглянули.       Кадзуки специально выждал короткую паузу, внимательно наблюдая за реакцией. Заметив, как на обветренном и простодушном лице расцветает сдержанная улыбка, он не удержался от лёгкой усмешки, добавив: — Как и я, конечно же.       — Ну и хитрец же ты, парень. — Мужчина негромко рассмеялся, оценив этот манёвр. — Что же... возможно, я загляну.       Вернувшись домой, Кадзуки, довольно хихикая про себя, уже предвкушал, как подразнит мать новостью о визите Дзин-сана. Он застал её на кухне вместе с бабушкой. Женщины были поглощены бурным обсуждением — со стороны казалось, будто мать отчитывает свою уже давно взрослую дочь за какую-то провинность. Ничего не спрашивая, Кадзуки молча сел напротив и принялся чистить скорлупу варёных яиц, навострив уши.       Несмотря на почтенный возраст, бабушка Куросаки всегда была полна сил, когда дело касалось жарких споров. Как выяснилось, она вновь вознамерилась выдать дочь замуж, совершенно игнорируя тот факт, что та уже давно не наивная девушка, а зрелая женщина, точно знающая, чего хочет. По крайней мере, так всем казалось.       Решив подлить перчинки в эту дискуссию, Кадзуки с невинной улыбкой выдал:       — А я, кстати, пригласил господина Дзин-сан к нам на ужин. Возможно, он придёт.       Пыл разговора мгновенно поубавился. Госпожа Куросаки, возившаяся с крупным дайконом, сухо ответила:       — Вот и хорошо. Мы всё равно накупили слишком много продуктов, не пропадать же добру. — Хотя в глубине души она была более чем рада компании этого мужчины.       — Вот и правильно! — торжествующе подала голос бабушка, оперевшись на свою палку. — Чем чаще он будет мозолить тебе глаза здесь, за этим столом, тем быстрее всё встанет на свои места. Пора бы уже перестать делать вид, что ты — каменная статуя в храме, которой никто не нужен.       — Мама, давай закроем этот разговор. Мы обсуждаем это при сыне.       Но старушка и не думала сдаваться. Она желала для дочери нормальной человеческой жизни, а не вечного одиночества.       — А что — сын? Когда я умру, ты останешься одна в этих стенах. Кадзуки парень видный, скоро обзаведётся своим домом и не будет вечно сидеть у твоей юбки. Подумай о себе хотя бы раз!       Разумеется, госпожа Куросаки всё понимала. Разве она сама не думала об этом долгими вечерами? Но прямолинейность матери лишь вгоняла её в краску перед собственным ребёнком. Она не желала продолжать эту тему, но своим молчанием лишь подзадорила неугомонную старушку:       — Ничего не изменилось за двадцать лет. Как в твои двадцать пять мне приходилось гонять тебя знакомиться с мальчиками, так и сейчас приходится подталкивать к приличному человеку.       — Мам, может, ты хочешь вздремнуть? Самый час для отдыха, а к ужину мы тебя разбудим.       Бабушка, кряхтя и потянувшись за своей палкой, начала подниматься со стула.       — Всё, ухожу я. Прогоняйте старуху! На старости лет уже и слова сказать нельзя, сразу «спать» отправляют... — и, тяжело вздыхая, неторопливыми шагами скрылась за дверью кухни.       Теперь-то госпожа Куросаки могла ненадолго выдохнуть от нападок собственной матери. Но Кадзуки, украдкой взглянув на её уставшие глаза, решил мягче подступиться к этой щепетильной для неё теме.       — Знаешь, мам... — начал он, аккуратно складывая очищенное яйцо в миску. — Я вообще-то совсем не против, если ты решишь быть с Дзин-саном. Он всегда нам помогает, да и человек он надёжный. Тебе не нужно оглядываться на меня.       — Разве в моём возрасте что-то меняют так быстро? Да и не стоит, когда большая часть жизни уже прожита по-другому.       — Мам, ты всю жизнь отдавала себя мне, бабушке, этому дому. Но разве где-то написано, что после сорока сердце должно уйти на покой? Если Дзин-сан может сделать тебя хоть немного счастливее, то какая разница, сколько вам лет? Счастье не портится от того, что оно пришло позже, чем планировалось. — Кадзуки поднялся со стула и приобнял мать за напряжённые плечи. — Ты просто... подумай над этим, ладно?

～～～ ❀ ～～～

      Следующим вечером, приодевшись в своё лучшее кимоно и причесав волосы, Кадзуки с волнением в сердце отправился к семье Сиракава. Он прежде не бывал на больших праздниках, особенно в компании столь почтенных и влиятельных людей. Сидя за длинным столом, накрытым всякими вкусностями, он старался держать спину ровно, как того требовала обстановка, но жёсткий пояс оби, который сдавливал рёбра не хуже корсета, превращал каждое движение в испытание.       Вокруг него в просторном зале особняка Сиракава царила атмосфера сдержанного торжества. Мужчины в строгих кимоно неспешно разливали сакэ по крошечным керамическим чашечкам — тёко. Здесь не было места шумному пьянству или разгулу, как это порой бывало в портовых кабаках; это был чинный праздник в честь помолвки старшего сына уважаемой семьи. И поскольку Кадзуки ещё не исполнилось двадцати, ему налили прохладительный напиток. Он то и дело прикладывался к стакану, делая размеренные глотки, просто чтобы хоть чем-то занять руки и не выглядеть совсем уж потерянным.       К его сожалению, кроме Рё он здесь никого не знал. Сам виновник торжества сидел в другом конце стола, окружённый близкими друзьями и родственниками невесты. Конечно, он уделил Кадзуки время, когда тот только пришёл, они перекинулись парой фраз, но потом дом заполнился людьми, и хозяин праздника скрылся в кругу поздравлений. Но не одиночество среди незнакомых людей пугало его. Самым тяжёлым испытанием стало то, что господин Сиракава, как гостеприимный хозяин, решил уделить внимание каждому пришедшему. Когда глава семьи опустился на татами рядом с Кадзуки, у того внутри всё похолодело. Завести разговор с таким человеком казалось невыполнимой задачей, и лишь то, что господин Сиракава иногда покупал у Кадзуки арбузы на рынке, давало хоть какую-то зацепку.       — Значит, Куросаки-кун, помимо рыночных дел ты ещё выходишь в море? — негромко спросил господин Сиракава, прихлёбывая чай.       — Да, господин Сиракава, — Кадзуки сдержанно кивнул. — Каждое утро, если позволяет погода. Сейчас сезон, и улов идёт хорошо, так что сидеть на берегу было бы глупо.       — Достойное дело. В наше время молодёжь всё чаще смотрит в сторону больших городов, а ты остался верен делу отца. Приятно видеть, что у Рё есть такие надёжные друзья, — глава семьи одобрительно похлопал по спине, глядя на Кадзуки с лёгкой улыбкой. — В этом доме гостям всегда рады, так что не стесняйся, угощайся.       Самому Кадзуки было и легче, и одновременно в стократ тяжелее от того, что господин Сиракава видел в нём лишь «приятеля сына». Он чувствовал себя самозванцем. Каждый раз, когда тот одобрительно кивал ему, Кадзуки подсознательно ждал, что сейчас правда вырвется наружу и гостеприимство сменится гневом. Ох, если бы тот только знал, что именно с парнем напротив встречается его любимая дочь, этот разговор вряд ли был бы таким мирным.       Единственное, что удерживало Кадзуки от желания немедленно сбежать, была Миёри. Но за весь вечер она показалась лишь раз, когда принесла чай гостям, и тут же испарилась, возможно, даже не заметив его в толпе нарядных людей. В томящем ожидании Кадзуки вновь сделал глоток сока — уже от сухости во рту, пока внезапно не потускнел свет в зале. Тяжёлые створки фусума почти бесшумно раздвинулись, открывая вид на ночной сад. Внутренний дворик был подсвечен скрытыми лампами, лучи которых мягко ложились на подстриженные деревья и зеркальную гладь пруда. На фоне этой природы, на деревянном помосте энгавы, в глубоком земном поклоне замерла Миёри.       Из скрытых колонок разлился пронзительный, чистый звук флейты фуэ, а вслед за ним в быстром ритме задрожали струны сямисэна. Под эту музыку тело Миёри начало медленно подниматься. Шёлковое кимоно, расшитое серебристыми ирисами, переливалось в свете фонарей, когда она невесомо ступила на два шага вперёд. Волосы были уложены в высокую сложную причёску, а лицо скрыто за маской белого лиса — кицунэ.       Кадзуки затаил дыхание. С плавным взмахом веера её движения потекли вслед за мелодией, словно ветер ласково кружил лепесток сакуры. Но музыка ускорялась, глухие удары барабанов задавали темп, заставляя кисти рук двигаться быстрее, играя с веером. Полы длинных рукавов при каждом обороте хлестали по ногам, напоминая взмахи крыльев диковинной птицы.       Кадзуки смотрел на неё с замиранием сердца. Он видел, как безупречно она справляется с тяжёлым нарядом и туго завязанным поясом, который безжалостно сдавливал её девичье тело ради идеального силуэта. Никогда ещё он не видел такого великолепия, и хотя лицо любимой было скрыто маской, Кадзуки чувствовал её взгляд даже сквозь прорези. В этот миг он поклялся себе: однажды он попросит её руки, и это будет самым важным решением в его жизни. Он бы с радостью прожил рядом с ней вечность, и даже если им суждено переродиться, он найдёт её в следующей жизни, чтобы снова быть вместе. Но одной любви было мало для той жизни, которую она заслуживала. Глядя на Миёри, на роскошь, в которой она выросла, Кадзуки остро почувствовал свою неготовность. В какой-то момент ему даже показалось, что перед ним не человек, а божественный дух, прекрасный и недосягаемый. Мысли о собственном положении вновь образовали между ними огромную пропасть, через которую он пока не смел переступить.       Музыка резко оборвалась на высокой ноте. Миёри замерла в финальной позе, и гости на мгновение погрузился в оцепенение, прежде чем взорваться аплодисментами. Под эти овации она, не выходя из образа, грациозно поклонилась и медленно удалилась за ширмы.       Кадзуки, почувствовав, что больше не может сидеть на месте, для приличия негромко уточнил у соседа, где здесь уборная, поднялся и покинул зал. Однако вместо ванной комнаты он свернул вглубь коридора, туда, куда ушла Миёри. Осторожно минуя ряды закрытых дверей, Кадзуки остановился у той, из-под которой пробивался мягкий свет. Он легонько постучал.       — Кто там?       — Это я. Можно войти?       — Заходи.       Услышав согласие, Кадзуки быстро огляделся и юркнул внутри. Миёри сидела перед зеркалом, вынимая из волос тяжёлые заколки. Она радостно поприветствовала его, глядя на отражение, и её глаза светились искренним облегчением. Затем она обернулась и, приподнявшись, оценила его праздничный вид, мягко пригладив ладонью ткань кимоно. Кадзуки вглядывался в её светлое лицо, уже не скрытое маской, и снова почувствовал, как не достоин её. Он осторожно коснулся её щеки, заправляя выбившуюся прядь за ухо.       — Ты была великолепна. Но... как ты себя чувствуешь?       — Ужасно, — Миёри на мгновение прильнула к его тёплой ладони, закрыв глаза. — Тело словно в тисках. Кадзу, не мог бы ты помочь мне ослабить пояс?       Кадзуки кивнул и зашёл ей за спину. Узел оби был затянут так нещадно, что пальцы не сразу смогли поддеть жёсткую ткань. Наконец, когда узел поддался и Миёри облегчённо выдохнула, в дверь внезапно постучали.       — Миёри? Ты здесь? — голос господина Сиракавы заставил их обоих похолодеть.       Створка фусума медленно разъехалась в сторону. Глава семьи замер на пороге, глядя на свою дочь, которая явно собиралась переодеваться, и на Куросаки, успевшего отпрянуть на «безопасное» расстояние. Несколько секунд, показавшихся вечностью, они просто таращились друг на друга, пока наконец Миёри, сделав вид, что ничего необычного не происходит, спросила:       — Папа? Что-то случилось?       Господин Сиракава, пребывая в явном замешательстве, ответил не сразу:       — Мама просила тебя подойти к ней, когда закончишь переодеваться. — Затем он перевёл взгляд на Кадзуки, который, казалось, перестал дышать. — Куросаки-кун, пойдём. Скоро будут подавать сладости, не стоит заставлять гостей ждать.       Кадзуки молча поклонился и направился к выходу. Но проходя мимо господина Сиракавы, он кожей почувствовал, как по его спине скользнул пронзительный, ледяной взгляд.