Глава 7

      До сей поры Миёри никогда не мучилась бессонницей. Невозможность забыться сном уже который день отдавалась тяжестью в веках и странным звоном в ушах. Каждое утро она просыпалась с ощущением, будто за ночь не отдохнула, а пробежала целый марафон по битому стеклу. В попытке принимать таблетки для спокойного сна, надеясь хоть на пару часов забытья, прочность её здоровья раз за разом испытывалась на излом. Её мучили частые рвотные позывы, а абсолютное отвращение к еде лишало её последних сил, делая тело совсем беспомощным: Миёри не могла даже смотреть на блюда, которые раньше её радовали, не ощущая, как в животе начинает всё мучительно выворачивать.       И даже сейчас, сидя за семейным столом перед миской горячего супа с половинкой вареного яйца сверху, она едва сдерживала себя. Её вело от внезапного осознания того, как добывались все ингредиенты, как приторно пахнет этот бульон, как тяжелый пар поднимается от тарелки... Она видела не завтрак, а смерть и рождение, слитые в один тошнотворный цикл, проникающий в самое горло и вызывающий новый приступ дурноты. Конечно же, от родительских глаз её состояние не скрылось. Но на их расспросы Миёри лишь глухо отвечала: "Несварение, мигрень, усталость.." — изобретала сотни причин, лишь бы не называть настоящую.       Ситуацию усугубляло и другое: уже несколько дней господин Сиракава был полностью поглощен делами о предстоящей помолвке. После официальной встречи Миёри с Такеши обе стороны выразили полное одобрение союза, и церемония должна была состояться уже через неделю. Обычно такие дела тянутся месяцами, но поскольку главы семей были тесно знакомы, ждать просто не была смысла.       Когда Миёри впервые услышала этот разговор, её сердце замерло, и хотелось бы ей, чтобы оно и вовсе перестало биться. Совсем скоро она обручится с мужчиной, к которому не испытывает ничего, кроме холодного безразличия. Но больше всего её пугала тайна, которую она не могла доверить даже самому близкому человеку. Срок её беременности близился к первому месяцу, и несмотря на то, что живот ещё долго не выдаст её положения, внутри неё всё кипело и рвало на части.       Настоящим испытанием для неё стал поход на соседний остров за приданым. Полдня на ногах в душных торговых рядах, бесконечные примерки тяжёлых шелков и обсуждение фасонов, — она выдержала всё это как молчаливый партизан. Ломка в спине становилась невыносимой, а каждый резкий запах благовоний в лавках отзывался спазмом в горле, но она лишь крепче сжимала зубы, не позволяя слабости просочиться наружу.       Но ночью, наконец оказавшись в своей комнате, Миёри скрючилась в постели, проклиная себя за тот порыв, который охватил её в день их близости с Кадзуки. Если бы она только знала, чем всё обернётся... Возможно, она не вела бы себя так легкомысленно. Возможно, послушалась бы предостережений матери о том, как важно хранить чистоту до брака. Теперь же, ощущая каждое неприятное сокращение в теле, она винила себя за ослушание. С каким невыносимым разочарованием, с каким жгучим позором на неё посмотрят родители, если — не дай бог! — узнают правду. От этой картины стены комнаты начали вести себя странно: пространство то сжималось до размеров тесной конуры, в которой нечем дышать, то внезапно расширялось до бесконечного оперного зала, оставляя её одну со своими страхами. Чтобы хоть немного унять гул в голове и теле, Миёри перевернулась на живот и укрылась одеялом с головой, пытаясь исчезнуть, раствориться в темноте. Боль на мгновение притупилась, и в этот момент дверь её комнаты тихо раздвинулась.       Миёри вздрогнула, услышав приглушённый голос брата сквозь слой ткани. Она медленно повернулась, высвобождаясь из-под одеяла, и увидела Рё. В руках он держал небольшое керамическое блюдце, на котором алели крупные клубники.       — Я видел, что ты сегодня почти не притронулась к ужину, — сказал Рё, подходя ближе. — Съешь хоть пару штук. Они сладкие.       Миёри посмотрела на ягоды, и её снова качнуло.       — Нет, спасибо, Рё... — почти шёпотом вымолвила она, отворачиваясь. — Что-то не хочется.       Рё ничего не ответил. Он молча поставил блюдце на пол у циновки и присел рядом с кроватью, глядя на сестру с нескрываемой тревогой.       — Что с тобой происходит в последние дни, Миёри?       — Ничего особенного... Просто голова разболелась. Наверное, переутомилась.       Снова те же отговорки. Она произносила их почти не думая, но брат не верил ни единому слову. Рё не был ни слепым, ни глухим, чтобы не заметить изменений в её состоянии: осунувшиеся черты лица и едва заметную бледность.       — Хватит врать, сестрёнка. Я слышу, как ты ворочаешься по ночам. И вижу, как ты делаешь вид, что ешь, а потом выливаешь еду. — Он протянул руку и осторожно положил ладонь ей на плечо, поверх одеяла. — Миёри, ты ведь знаешь, что можешь сказать мне всё как есть. Ты всегда так делала.       И это было правдой. Рё всегда был тем, кому она доверяла свои самые нелепые страхи и самые смелые мечты. Между ними никогда не было запретных тем; он был её опорой, её защитником. Но сейчас эта привычная близость казалась почти недосягаемой. Впервые в жизни тайна была настолько огромной и постыдной, что даже брат казался чужим человеком. Осознание того, что теперь она одинока в своём позоре даже рядом с ним, обожгло глаза едкими слезами.       — Я не могу... — прохлипала Миёри. — Я просто не могу тебе сказать...       — Почему? — Рё обеспокоенно подался вперёд. — Что бы ни случилось, мы разберемся.       Миёри молчала, давясь всхлипами. В ситуации, в которой она оказалась, было не так-то просто разобраться. Но выносить правду в одиночку было уже выше её сил. Она медленно поднялась, сбрасывая одеяло, и села лицом к брату, не в силах поднять на него глаза.       — Я беременна, Рё. От Кадзу, — едва выдохнула она.       В комнате воцарилась тишина. Несколько секунд понадобилось старшему брату чтобы переварить услышанное. Его маленькая Миёри, которая всё детство хвостиком ходила за ним и была его верным заговорщиком против строгости родителей... теперь носит ребенка? Эта новость оглушила его, выбив почву из-под ног. Он смотрел на неё, пытаясь осознать услышанное.       Приняв его оцепенение за суровое осуждение, Миёри вцепилась в его рукав.       — Рё, умоляю! Пожалуйста, не говори родителям! Пожалуйста! Они же не поймут меня... — она захлёбывалась слезами, заглядывая ему в глаза с мольбой.       — Я не скажу. Клянусь тебе, я не скажу им ни слова, — Рё, всё ещё ошарашенный, осторожно перехватил её дрожащие руки. — Куросаки... он знает?       — Нет, — Миёри покачала головой, вытирая слёзы ладонью. — Когда мы расстались, я ещё сама не знала. Я не знаю, что мне делать, Рё... Скоро помолвка, свадьба... Как я могу выйти за Такеши в таком положении...       Видя безнадёжное состояние сестры и её горькие, не прекращающиеся слёзы, Рё притянул её к себе, крепко обнимая, как в детстве, когда она разбивала коленки. Он чувствовал, как она буквально тает от страха, в его руках — совершенно потерянная.       — Тсс, тише... Перестань, — он гладил её по волосам, пытаясь придать своему голосу уверенности, которой сам сейчас не чувствовал. — Мы что-нибудь придумаем. Слышишь? Я обещаю тебе, Миёри, я что-нибудь обязательно придумаю. Мы не оставим всё так.

～～～ ❀ ～～～

      Рё всё ещё не мог до конца поверить в случившееся. За всю ночь, проведённую в тяжёлых раздумьях, он перебрал десятки вариантов. Ситуация была запредельно опасной. Рассказывать родителям стоило лишь в самый последний момент, когда иного способа отменить помолвку не останется. Учитывая строгое воспитание и те принципы, что им прививали с детства — о ценности близости только между супругами — всё казалось ещё хуже. И как бы болезненно родители ни отреагировали, Рё был готов принять весь удар на себя, лишь бы защитить сестру. А пока… единственным верным решением было поговорить с Кадзуки.       — Рё-кун? Какая приятная неожиданность! — Госпожа Куросаки искренне удивилась визиту гостя.       — Здравствуйте. – приветственный поклон. — Я пришёл навестить Куросаки.       Женщина улыбнулась и пригласила его войти, заверив, что сын вот-вот вернётся с рынка. Она тут же усадила гостя за стол, хлопоча над чайником и предлагая нехитрые угощения. Слушая её вежливые расспросы о здоровье родителей и делах в порту, Рё с горьким удивлением понял: семья Кадзуки ни о чём не догадывается. Для них Миёри всё ещё была той «замечательной девушкой сына». Сам Рё старался подбирать слова так, чтобы не выдать истинной цели прихода, и вежливо улыбался в ответ на расспросы хозяйки.       — Мам, к нам кто-то пришёл?       Едва показавшись на пороге, Кадзуки опешил, встретившись взглядом с Рё. Он заметно напрягся, но не забыл отвесить приветственный поклон.       — Сынок, это к тебе гость, — улыбнулась госпожа Куросаки, поднимаясь с места. — Пожалуй, я оставлю вас. Побеседуйте спокойно. Рё-кун, чувствуй себя как дома.       Как только мать ушла в другую часть дома, напряжение между парнями стало почти осязаемым. Кадзуки так и остался стоять в проёме с видом человека, приготовившегося к удару. Он ждал разборок — и это казалось ему логичным после того, как он поступил с Миёри. В конце концов, кто, если не старший брат, вступится за родную кровь? Если бы самому Кадзуки посчастливилось иметь младших, он, несомненно, поступил бы так же. Он был готов к любым нападкам, к любым словам. Его готовность была настолько явной, что Рё, заметив, как тот едва дышит, поспешил развеять его опасения.       — Не волнуйся. Если бы я пришёл сюда драться, мы бы уже были на улице. – Для убедительности Рё попытался улыбнуться, но вышло лишь снова нагнать жуть.       — Тогда зачем ты здесь?       — Для начала сядь, — Рё указал на место напротив себя, и Кадзуки, готовый к любому удару, подчинился.       Рё несколько секунд молча изучал его, словно заново оценивая парня, которого знал столько лет. Ещё вчера он кипел от ярости, готовый сорваться на Кадзуки за всё, что тот натворил. Возможно, Рё и разозлился бы на него снова, ходи тот сейчас с беззаботной миной, но глядя на осунувшееся лицо друга, он понимал — Кадзуки не сладко. В этой патовой ситуации виноваты были не они двое, а костлявые порядки их семьи.       — Я знаю, что между вами произошло, — негромко начал Рё, глядя в его залёгшие тени под глазами. — Миёри мне всё рассказала.       Кадзуки дёрнулся, но промолчал, сверля взглядом край стола.       — Но я здесь не для того, чтобы судить тебя или требовать объяснений, — продолжил Рё, — Мы оба взрослые мужчины и понимаем, как устроена жизнь на этом острове. Я пришел спросить другое. Куросаки, скажи мне честно... это решение оставить её — оно окончательное? Ты действительно считаешь, что ей будет лучше? Или тебе так... проще?       — Проще? — Кадзуки резко поднял голову, и в его глазах блеснула горькая обида. — Ты думаешь, мне от этого хоть на йоту легче, Рё-сан? Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её. Но я не изменю своего решения. Ты сам прекрасно понимаешь причину. И пускай Миёри возненавидит меня, лишь бы у неё было всё, чего я никогда не смогу ей дать.       Рё медленно кивнул, обдумывая услышанное.       — Я понимаю твои мотивы. Но единственное, в чём сейчас по-настоящему нуждается Миёри — это ты. — Видя, как Кадзуки снова опустил взгляд, он продолжил: — Ей сейчас в сто раз тяжелее, чем тебе. Мне больно смотреть, как она с каждым днём словно потухает. Если оставить всё как есть, она просто погаснет совсем.       — Рё-сан, пожалуйста... — Кадзуки судорожно сжал руки под столом, чувствуя, как слова брата впиваются в него крючьями. Ему было невыносимо это слышать, но он всё ещё не знал главной правды.       — Миёри в таком состоянии не из-за простой девчачьей тоски по несчастной любви, — Рё нахмурился, и его голос стал жёстким, как гранит. — Она беременна. И ты — причина этого.       Кадзуки замер, ошарашенно вглядываясь в лицо Рё.       — Что?..       — Она беременна, Куросаки.       И хотя ему повторили это чётко и беспощадно, Кадзуки уже словно не слышал. Он внезапно очутился под толщей ледяной воды. Холод сжимал грудь, не давая вздохнуть, и закладывал уши, донося все звуки неясным гулом. Стул под ним перестал быть опорой, а знакомая кухня вдруг растворилась в тумане.       Миёри беременна... Она носит нашего ребёнка... Но...       — Почему она молчала? Почему не пришла ко мне сразу?! — вырвалось у Кадзуки, перебившего Рё на полуслове.       — Куросаки, какая же девушка прибежит обратно к парню, который сам от неё отказался? — Рё остро стрельнул в него взглядом, и Кадзуки с размаху ударился о простую истину этих слов. Действительно, на что он рассчитывал? У Миёри всё-таки есть гордость. А в таком положении — и подавно. — Она не решается на аборт. Ей страшно. Она боится признаться родителям, боится позора и того, что свадьбу не отменят, а превратят в судилище.       Внутри Кадзуки что-то окончательно треснуло. Осколки собственного мнимого благородства посыпались в пустоту. Что он наделал?.. Закрыв лицо ладонями, он вжался в них пальцами так сильно, что на коже остались следы.       — Пока ещё не поздно всё исправить, — Рё поднялся, отодвинув стул. — Помолвка назначена на это воскресенье. Если ты, как говоришь, действительно любишь Миёри — ты не отпустишь её вот так. А если всё это были лишь красивые слова... тогда я очень в тебе разочаруюсь.       Он направился к выходу, но у самого порога обернулся, глядя в спину сокрушённого Кадзуки.       — Она ждёт тебя. Даже если сама в этом не признаётся.       И Кадзуки остался один, в кричащей тишине собственных мыслей. Уголки глаз нещадно щипало, и он с силой стёр непрошеные слёзы ладонью. Он не мог оставить всё как есть. Просто не имел права.