Глава 8

      Прошедший накануне дождь оставил на зелени сотни маленьких капель, скрытых за дымкой молочного тумана, что растёкся по саду дома Сиракава. Шуршащие шаги деревянных сандалий срывали их с кончиков травы, тихо разбивая о землю. Миёри, облачённая в танцевальное кимоно, медленно вела кистями рук, длинные рукава которых мягко рассеивали туман. Движения были плавными, полными грации, которую она, как ей казалось, растеряла за последние недели.       Но при очередном развороте, когда веер очертил в воздухе идеальную дугу, в голове вдруг зазвенело. Мир качнулся, в глазах на секунду потемнело, и очертания сада поплыли, превращаясь в мутное пятно. Миёри остановилась, судорожно вцепляясь пальцами в плотную ткань. Выпитая перед сном таблетка утихомирила ломящую боль в суставах, и она, поверив в свои силы, решила вернуться к танцам. Теперь же, чувствуя головокружение от самых простых движений, она ощутила вспышку ярости, с которой швырнула веер куда-то в сторону, стиснув зубы. Собственное тело с каждым днём всё больше переставало принадлежать ей. Теперь само её существование казалось ей никчёмным и бессмысленным, не оставляя после себя ничего, кроме обиды на весь мир.       Но вместе с этим внезапно пришла жалость к будущему ребёнку. Тот ведь совсем не виноват в сложившейся ситуации. Миёри не хотела винить никого, кроме себя, и злость мгновенно угасла, когда она опустила ладонь на живот. Это был её ребёнок, и она ни за что не откажется от него. С этой решительной мыслью она настроилась рассказать обо всём родителям, чтобы те смогли отменить торжество.       Возможно, лучше признаться сейчас, чем довести дело до обручения и заставить их узнать о ребёнке от человека, которого они не принимают...       Но вся уверенность улетучилась, стоило Миёри оказаться с матерью в одной комнате. Они сидели в гостиной, вышивая узоры для её будущего одеяния. Движения, с которыми госпожа Сиракава орудовала иглой на плотной ткани, были слишком уж... лихорадочными.       До помолвки оставалось всего два дня, и это обстоятельство вгоняло в лихорадку и господина Сиракаву, который целыми днями пропадал в бесконечных закупках и мелких делах. Весь дом и родня были на ушах. Миёри понимала: в такой обстановке новость, которую она собиралась объявить, вызовет куда более бурную и непредсказуемую реакцию, чем если бы родители узнали об этом в спокойное время. Пытаясь решиться на этот разговор, она изо всех сил старалась унять мандраж, который выдавали её дрожащие пальцы. Сказать всё сразу не давал тугой ком, словно спазмировавший горло. Поэтому Миёри решила начать издалека.       — Мам... — негромко позвала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А во сколько лет ты вышла замуж?       — В двадцать, — коротко ответила мать, продолжая дело.       — А как это было? — Миёри затянула петлю на последнем лоскуте и, отложив его, потянулась за новой. — Свадьбы в твоё время играли как-то по-другому или всё было так же, как сейчас?       — Почти так же, — мать разрезала торчащую нитку на готовом поясе и, аккуратно складывая его, продолжила: — Основные традиции остались прежними, просто со временем вещи сильно упростились. Например, раньше во время обряда обручения семьи обязательно обменивались девятью символическими подарками, а сейчас это можно просто отметить в ресторане. Да и гостей стали звать меньше — только самых близких и друзей. В моё время было обязательным приглашать всех старейшин рода и даже дальних родственников.       — А как тогда проходили ваши встречи с папой? Правда, что при знакомстве присутствовали родители?       Уловив натянутый тон дочери, госпожа Сиракава лишь мягко улыбнулась.       — Да, всё так. Раньше омиай проводили очень строго, в этом не было ничего странного.       Миёри помолчала, глядя на свои пальцы, которые снова начали дрожать.       — А другие кандидаты в мужья у тебя были?..       — Были. — Мать на мгновение призадумалась. — Один из них жил по соседству. Я тогда всерьёз думала, что выйду за него. Была готова к этому, хотя он ютился в крошечном доме, где жило десять человек. Но, слава богу, твой отец успел вовремя и забрал меня, — она негромко и коротко рассмеялась собственным словам, и Миёри, поддавшись моменту, слабо улыбнулась ей в ответ. — Даже не знаю, какая судьба ждала бы меня в том тесном доме, учитывая, что он уже давно уехал с нашего острова.       Миёри замерла, глядя на мать широко открытыми глазами.       — Значит... ты была готова жить с тем мужчиной в таких условиях? Неужели у тебя совсем не было выбора?       Госпожа Сиракава потянулась к железной баночке, где хранились иглы, и, аккуратно закрепив свою в мягкой подушечке, ответила:       — Да, я была готова. Потому что тогда, как и сейчас, верила в судьбу. Раз было предначертано — значит, так и должно было случиться. К тому же, тот парень был очень добр ко мне, я была в нём уверена.       — И тебя... совсем не расстроило, что папа просто пришёл и забрал тебя?       — Нет, — мать покачала головой. — Мы ведь с тем соседом даже не встречались. Но вот что я скажу: любовь с годами тлеет, а уважение и понимание — это то, на чём действительно строится семья. И в конце концов, супруги со временем становятся похожими друг на друга. Сама ты этого, конечно, не увидишь, но окружающие обязательно заметят и будут говорить.       Миёри вгляделась в мягкие черты матери и мысленно сравнила их с суровым ликом отца. Прямого сходства не было, но она вдруг вспомнила, как они порой одинаково хмурятся, повторяют мимику друг друга или понимают что-то без единого слова. Она вдруг с ужасом осознала, как не хочет такой жизни с Такеши. Не хочет однажды проснуться и понять, что с этим чужим человеком она стала одним целым.       — Мам, мы с папой уезжаем в город за последними закупами, — сообщил Рё, показавшись в дверном проёме.       — Будьте осторожны.       Рё кивнул и, прежде чем уйти, на мгновение задержался, бросив на сестру сочувствующий взгляд.       Миёри тут же отвернулась, ниже склонившись над вышивкой. Глубоко внутри она горько жалела, что рассказала брату о беременности. И вовсе не потому, что не доверяла ему. Напротив, Рё был единственным человеком, которому она бы доверила свою жизнь, окажись она на грани смерти. Но теперь в его глазах она пала. Опустилась на самое дно своего существования и теперь просто не знала, как смотреть в его сторону, хотя брат не испытывал к ней ничего, кроме искренней тревоги. Ей хотелось знать лишь одно: был бы у них с Кадзуки шанс, если бы она всё же нашла в себе силы сказать ему о ребёнке? Или это навсегда останется их общим проклятием...       — Куросаки-кун? Что ты здесь делаешь?! — внезапно донёсся со двора удивлённый голос господина Сиракавы.       Миёри вскинула голову. Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, оглушая её тяжёлым ритмом в самых висках. Едва услышав голос Кадзуки, она отбросила пяльцы в сторону и, позабыв о недомогании, бросилась к выходу, не чувствуя пола под ногами.       Во дворе, среди откуда-то появившихся громоздких ящиков, доверху набитых провизией, стоял Кадзуки. Её Кадзуки. Господин Сиракава и Рё застыли в недоумении, не понимая, что заставило этого парня явиться в их дом в такой момент.       — Господин Сиракава, — голос Кадзуки на мгновение предательски перехватило, но он заставил себя продолжить, глядя прямо в глаза главе семейства. — Я знаю, кто я. И я знаю, что в ваших глазах я — человек без имени и веса. Возможно, вы полагаете, что я не гожусь для вашей семьи, потому что не смогу дать Миёри того блеска, к которому она привыкла. Но большую часть своей жизни я был единственным мужчиной в своём доме. Я рано узнал, что такое ответственность и как защищать тех, кто мне дорог.       Кадзуки замолчал, делая глубокий вдох, чтобы унять дрожь в голосе. Эта короткая пауза казалась бесконечной, пока он собирался с духом для главных слов.       — Я не боюсь брать на себя то, что принадлежит мне по праву, — твёрдо продолжил он, глядя на ошарашенную Миёри, застывшую в дверях. — Потому прошу вас, отдайте Миёри мне. Я не обещаю ей золотых гор, но я обещаю, что она будет единственной хозяйкой в моём доме и в моей жизни. Не отдавайте её тому, кому она не нужна так, как нужна мне.       Господин Сиракава не стал гнать Кадзуки за такую наглость, хотя тон парня и решительный вид — словно тот пришёл на войну — очень к этому располагали. И хотя глава семьи не чувствовал ни капли злости, ему прежде всего нужно было держать лицо. Невзирая на застывшую позади дочь, едва удерживающуюся на ногах от шока, он ответил:       — Куросаки-кун, всё уже решено. Ты просишь невозможного.       — Умоляю! — Кадзуки резко опустился на колени, упираясь ладонями в холодную землю и лбом касаясь гравия. — Умоляю вас, господин Сиракава! Всё, что я принёс, — это не просто еда. Здесь всё, на что я способен сегодня, и лишь малая часть того, что я дам ей завтра. Я клянусь: Миёри не узнает, что такое нужда. Она не будет голодать, она не будет чувствовать горечи. Я не дам ей повода пожалеть о том, что она выбрала меня.       Внутри господина Сиракавы бушевала буря. Союз, скреплённый словом, данным другой семье, нельзя было так просто разорвать. Это могло втоптать в грязь честь их рода, выставив его в глазах людей пустословом, чьё обещание не стоит и ломаного гроша. Но глядя на затылок Кадзуки, на эту кричащую преданность человека, который ради его дочери готов был стереть себя в пыль, господин Сиракава чувствовал, как его привычные принципы дают трещину.       — Пап... — негромко подал голос Рё, взглядом прося отца хоть раз переступить через свои правила. В стороне, рядом с матерью, тихо рыдала Миёри, уже не в силах сдерживать отчаяние.       Глядя на эту картину, господин Сиракава глубоко вдохнул.       — Куросаки-кун, поднимись, — глухо проговорил он.       — Пожалуйста... позвольте нам быть вместе! — не унимался Кадзуки, вжимаясь в землю. — Я буду здесь до тех пор, пока вы не дадите согласия. Скажите, что я должен сделать, чтобы быть с Миёри. Я сделаю всё что угодно!       Господин Сиракава долго молчал, глядя на ящики, а затем перевёл взгляд на дочь. — Ты пришёл в мой дом и потребовал невозможного, Куросаки-кун. Я совершу большую ошибку как глава дома, если разорву договор с Савамурой. Но я совершу ещё большую ошибку как отец, если позволю такому мужчине, как ты, уйти ни с чем. Миёри не выйдет замуж за другого. Она останется в этой семье... с тобой. А теперь, пожалуйста, поднимись.       Кадзуки ошарашенно поднял голову. — Спасибо... Благодарю вас, я не подведу... Вы не пожалеете, обещаю вам! — Его голос срывался, а лицо светилось таким неверующим облегчением, будто он только что избежал казни.       Миёри, не помня себя, бросилась вниз по ступеням и влетела в его объятия. Она крепко вцепилась в его шею, пряча лицо на его плече. Кадзуки крепко обнял её в ответ, зарывшись лицом в её волосы, и Миёри почувствовала, как его плечи мелко дрожат.       — Кадзу... Я так скучала. Я думала, что всё кончено... Больше никогда так не делай, слышишь?       — Прости меня, — он прижал её к себе ещё крепче, словно пытаясь защитить от всего мира. — Прости за то, что был трусом. За то, что хотел всё закончить и оставить тебя одну. Я был дураком, Миёри. Но теперь я здесь. И я больше не оставлю ни тебя... ни нашего ребёнка.       Миёри отстранилась и изумлённо заглянула ему в глаза.       — Но... Откуда ты знаешь?       Кадзуки тепло улыбнулся, вытирая большим пальцем слезу с её щеки.       — Рё-сан очень постарался.       Они оба одновременно обернулись к веранде. Рё всё ещё стоял там, сложив руки на груди с самым довольным видом, на который был способен. Заметив их взгляды, он широко ухмыльнулся и поднял большой палец вверх, беззвучно показывая «класс».       — Вот же... — пробормотала Миёри, одновременно злясь на брата за болтливость и обожая его за это.       Кадзуки вновь привлёк её к себе, зарываясь носом в её щёку, ласково проговорил:       — Теперь у нас будет настоящая свадьба, Миёри. Мы будем женихом и невестой. По-настоящему.       Она снова повернулась к нему, лукаво прищурившись, несмотря на покрасневшие глаза.       — А что, Куросаки-кун не собирается официально спрашивать, согласна ли я? Или ты думаешь, что после такого выступления у меня нет выбора?       Кадзуки на секунду растерялся, его щёки заметно порозовели. Он неловко откашлялся и, глядя ей в глаза, серьёзно спросил:       — Миёри... ты выйдешь за меня?       Она сделала задумчивое лицо, глядя куда-то в сторону.       — Ну... я даже не знаю. Мне нужно подумать... Возможно, я дам ответ через пару дней.       — Эй! — Кадзуки негромко рассмеялся, легонько встряхнув её за плечи. — Не издевайся надо мной, я и так сегодня чуть не поседел!       Миёри рассмеялась в ответ — впервые за долгое время искренне и звонко. Она вновь обняла его, прижимаясь всем телом.       — Конечно, я выйду за тебя, глупый!

⊹ ✥ ⊹ ✥ ⊹✥ ⊹ ✥ ⊹ ✥ ⊹ ✥ ⊹

      Последние две недели пронеслись для Кадзуки словно в тумане. Подготовка к собственной свадьбе вымотала его сильнее, чем любые штормовые рейсы в открытом море. Да и как тут было не нервничать, когда ты ведёшь под венец свою любимую и единственную девушку? Раньше Кадзуки никогда не трясся над выбором одежды — привык носить то, что удобно и выглядит опрятно, но в такой важный день старые привычки не котировались. Ему до дрожи хотелось вложиться в этот день по полной, чтобы не просто быть рядом, а соответствовать Миёри. Но несмотря на то, что он сам старался контролировать каждую мелочь, Кадзуки всё равно словно витал в облаках, не до конца осознавая реальность происходящего.       Лишь когда жёсткий пояс-оби туго обвился вокруг его талии, его наконец «прошибло». Он здесь. В святилище, в отдельном крыле для подготовки. Глядя в отражение напротив себя, Кадзуки едва узнавал этого человека: волосы уложены аккуратно, волосок к волоску, чёрное свадебное кимоно с гербами идеально сидит по фигуре, чётко очерчивая разворот плеч. Свободные рукава едва прикрывали дрожащие пальцы, которые он то и дело сжимал в кулаки, пытаясь унять волнение, преследовавшее его с самого дня помолвки.       — Ну как? — пробасил Дзин-сан, заходя со спины. — Пояс нормально сидит, не елозит – Не дожидаясь ответа, он рывком затянул узел ещё туже, почти лишая возможности сделать полноценный вдох.       — Дзин-сан... — сипло выдавил Кадзуки. — Может, хоть каплю ослабим? Иначе я вместо клятвы просто хрипеть буду...       — Ничего, перебьёшься, — Дзин-сан ловко пригладил ткань и, отступив на шаг, придирчиво оглядел результат. — Всё. Настоящий жених!       Заметив в зеркале его взволнованный взгляд, господин Дзин положил тяжёлые ладони ему на плечи, расправляя их уверенными, массирующими движениями.       — Дыши глубже. От того, что ты сейчас упадёшь в обморок, твоя жена счастливее не станет. Не сжимайся, держись ровно.       Кадзуки шумно выдохнул, пробуя расслабиться под весом этих рук.       — Я волнуюсь, Дзин-сан... Слишком сильно. Даже не знаю, как это унять.       — Это нормально, парень. — Мужчина развернул его к себе, заставляя смотреть прямо в глаза: — Главное, понимай: ты всё сделал правильно. Пришёл, признался, взял на себя ответственность. Поступок достойного мужчины. Так что стой гордо и держи голову прямо.       Кадзуки выпрямился, но, глядя в бывалые глаза, тихо произнёс:       — Спасибо вам. За всё. — Мужчина привычно начал было отмахиваться, но Кадзуки перебил: — Я серьёзно. Если бы не вы... я бы, наверное, совсем потерялся как человек. Спасибо за наставления и за то, что продолжаете помогать нашей семье. Я правда вам очень благодарен и рад, что вы есть.       Слушая это, господин Дзин почувствовал, как сжимается его уже не молодое сердце. Он помнил Кадзуки совсем «ростком», мальчишкой, и видеть его сейчас таким возмужавшим в свадебном одеянии было почти выше его сил. Он крепко обнял Кадзуки, по-мужски, и глухо произнёс:       — Это мне стоит сказать тебе спасибо...       Он не хотел расходиться в чувствах прямо сейчас — не гоже лить слёзы и распинаться в откровениях перед парнем, который за все эти годы заменил ему сына и не давал скучать. Поэтому господин Дзин лишь со всей теплотой похлопал Кадзуки по спине и быстро отстранился.       Кадзуки заметил, как у того блеснули глаза, и чтобы разрядить обстановку окинул мужчину оценивающим взглядом и с одобрительной улыбкой произнёс:       — Вы, кстати, тоже сегодня выглядите очень представительно.       — Да? — господин Дзин оглядел свой парадный костюм и поправил воротник. — Ну, такое ведь событие...       — Это точно, — Кадзуки кивнул и лукаво добавил: — Вообще-то, моя мама сейчас нервничает не меньше меня. Думаю, ваша поддержка ей бы сейчас очень пригодилась.       Мужчина усмехнулся и по-доброму поддел локтем хихикающего парня:       — О себе волнуйся давай, а не о старших!       Дверь в комнату с сухим шелестом разъехалась в стороны. На пороге появилась бабушка, постукивая своей верной палкой по татами, а за ней, кутаясь в нарядную накидку, вошла госпожа Куросаки. Её глаза были подозрительно красными, а в руках она крепко сжимала крошечный платок.       — Ну, как я вам? — Кадзуки широко улыбнулся и, чтобы скрыть волнение, принял картинную позу, расправив плечи и демонстрируя безупречно сидящее кимоно.       Бабушка остановилась, оперлась на палку обеими руками и долго оглядывала внука с ног до головы.       — Какой красавец вымахал, — прошамкала она, качая головой. — Я, честно признаться, уже и не думала, что доживу до твоей свадьбы, Кадзуки... Хорошо, что ты оказался шустрым парнем. Не дал счастью мимо проплыть.       К щекам Кадзуки прилил жар. Он вспомнил их вчерашний разговор, когда решился наконец рассказать семье о беременности Миёри. Эта новость не могла не повергнуть всех в настоящий шок. Госпожа Куросаки тогда долго не могла вымолвить ни слова, совсем не ожидая, что её сын, которого она всё ещё считала слишком юным, так стремительно женится и вот-вот сам станет отцом. Теперь, глядя на него возмужавшего, она едва сдерживала слёзы радости, то и дело прижимая платочек. Она смотрела на него так, словно видела впервые.       — Мам, ну ты чего? — мягко улыбнулся он ей, подходя ближе. — Всё же хорошо. Не переживай так сильно, сегодня ведь праздник.       — Я знаю, дорогой, знаю... — она шмыгнула носом, пытаясь улыбнуться. — Просто ты так похож на папу в этом наряде. Он бы так гордился тобой. Ты стал настоящим мужчиной, Кадзуки. Настоящей опорой.       Кадзуки серьёзно кивнул. Пора было выходить. Но прежде он медленно опустился на колени прямо перед матерью, бабушкой и Дзин-саном. Коснувшись ладонями холодного пола, он склонился в глубоком земном поклоне, почти касаясь лбом татами.       — Мама, бабушка, Дзин-сан, — голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Спасибо вам за всё. За то, что не бросали в трудные минуты, за то, что воспитали и верили в меня, когда я сам в себе сомневался. Всё, что я имею сегодня, — это ваша заслуга. Я никогда об этом не забуду.       Госпожа Куросаки не выдержала и спрятала лицо в ладонях, а бабушка тихонько шмыгнула носом, сердито проворчав:       — Ну всё, иди уже... А то заставишь невесту ждать, и она передумает.       Кадзуки поднялся, чувствуя, как внутри него поселилось странное спокойствие.       В это время в другом крыле храма сборы Миёри подходили к концу. Женщины хлопотали вокруг неё, словно пчёлки, в сотый раз проверяя, идеально ли держится высокая укладка. В её волосах красовались изящные заколки-канзаси с тонкими цепочками — при каждом движении на концах покачивались крошечные жемчужные шарики, издавая тихий перезвон. По просьбе Миёри макияж нанесли лёгкий, лишь подчёркивающий её естественную красоту. Стараясь сидеть перед зеркалом неподвижно, Миёри всё отчётливее осознавала реальность момента, хотя ей, как и Кадзуки, до сих пор не верилось, что это происходит наяву. В животе то и дело возникало лёгкое покалывание, но теперь это было лишь предвкушение новой жизни.       — Нужно затянуть пояс поуже, — пробормотала одна из помощниц, критически осматривая фигуру Миёри. — Иначе он смотрится немного небрежно, складки ложатся странно.       Миёри напряглась, но прежде чем она успела что-то сказать, вмешалась Хина.       — Не стоит, — она мягко пресекла движение женщины. — Всё и так выглядит прекрасно. Давайте просто немного поправим форму, а то Миёри будет вжата в этот корсет, как и я на своей свадьбе. Не нужно её мучить.       Помощница, немного помешкав, согласилась. Хина зашла со спины и ловкими движениями расправила пояс, глядя в зеркало на отражение Миёри. Та одними губами поблагодарила её, и Хина ответила тёплой, понимающей улыбкой. Свадьба Рё прошла всего три дня назад, и, несмотря на то что раньше девушки не общались, общий язык они нашли мгновенно. Сейчас Хина просто оберегала Миёри, не желая, чтобы тугой пояс сдавливал живот, нагружая её тело и мешая малышу.       Миёри тоже решила рассказать семье о беременности всего за день до торжества, не оставляя времени на лишние сомнения. И если Кадзуки признавался своим в одиночку, то в случае с семьёй Сиракава он настоял на том, чтобы сказать об этом вместе, стоя перед строгим лицом главы семейства. Реакция родителей была бурной: их отчитывали долго, словно нашкодивших детей, и в комнате стоял такой холод, что казалось, свадьба вот-вот отменится. Но сделанного не воротишь. Со смирением господин Сиракава в итоге лишь строго предупредил Кадзуки, чтобы тот относился к его дочери должным образом — теперь уже не только как к жене, но и как к матери его внука.       — Теперь осталось только накрасить губы, — проговорила Хина и с почтением передала кисточку с алой помадой госпоже Сиракаве.       Она подошла к дочери. В её взгляде читалось столько невысказанного: и тревога за последний безумный месяц, и горечь от того, как быстро выросли дети, и всё же — глубокая любовь. Миёри почувствовала всё её переживание в дрожащих пальцах, когда мать осторожно коснулась её подбородка, заставляя чуть приподнять голову. Медленными движениями красный цвет очертил контур тонких губ — этот яркий акцент на фоне белого наряда ставил точку в её девичестве, превращая в замужнюю женщину.       — Вот и всё, — мать отступила на шаг, оглядывая дочь: в этом белоснежном наряде она казалась совсем взрослой, чужой для этого дома и уже принадлежащей другой семье. От этого осознания губы госпожи Сиракавы дрогнули в печальной, но бесконечно нежной улыбке.       Миёри, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, неловко улыбнулась в ответ.       — Я... не слишком ли громоздко всё выглядит?..       — Ты самая красивая, — мать подошла ближе и поправила воротник её кимоно. — Но послушай меня, Миёри. Прежде всего, в этом браке оставайся собой. Будь той, ради кого Кадзуки готов перевернуть весь мир. Береги его сердце, и тогда он обязательно сбережёт твоё. — Она на секунду запнулась, бросив быстрый взгляд на живот. — И о малыше заботься. Папа хоть и вскипел вчера, но он очень переживает за тебя. Больше, чем ты можешь себе представить       С этими словами госпожа Сиракава крепко обняла Миёри. Та, чувствуя, как мелко дрожат руки матери, обняла её в ответ.       — Я обязательно буду, мам. Обещаю.       Трогательный момент прервал резкий звук раздвижной двери. В образовавшуюся щель просунулась голова Рё, который окинул комнату подозрительным взглядом.       — Ну что вы тут? Закончили лить слёзы или мне зайти попозже, когда закончится потоп?       — Ты как всегда вовремя, Рё. — Миёри усмхенулась, отстранившись от матери и смахнув слезу.       Рё поправил воротник своего праздничного одеяния и уверенно вошёл в комнату. Оглядев сестру с ног до головы, он присвистнул.       — Выглядишь потрясно. А куда собралась-то в таком виде? Неужели замуж?       — Да нет, что ты, — в тон ему ответила Миёри. — Просто решила прогуляться, а всё остальное — так, декорации.       Они негромко похихикали, и Рё, посерьёзнев, подошёл ближе.       — Иди сюда, дай я тебя обниму. — Прижав сестру к себе, он шепнул ей: — Самое главное — будь счастлива. И если Куросаки однажды провинится, только дай знать. Я ему быстро напомню, чья ты сестра.       — Договорились, — улыбнулась Миёри и, отстранившись, спросила: — А где папа?       — Придёт, как только смахнёт последние слезинки, — подмигнул Рё.       И в этот момент в дверях действительно появился господин Сиракава, на ходу засовывая в карман скомканный платочек. Миёри никогда прежде не видела, чтобы на всегда сдержанном лице отца проступало такое смятение, спрятанное под натянутой улыбкой. Подходя к дочери, отец на миг замер. Ему показалось, что свадебное кимоно слишком велико для неё — его маленькая девочка буквально тонула в тяжёлых слоях ткани и массивных украшениях. Он осознал, что, несмотря на все приготовления, был совершенно не готов увидеть её такой.       — Не слишком ли тяжёлая одежда? — спросил он, бережно оглаживая ткань на её плече. — Не жмёт?       — Нет, папа, всё хорошо, — ответила Миёри, ощущая напряжение его руки, которая продолжала судорожно гладить плотный шёлк.       В конце концов, господин Сиракава глубоко вздохнул и посмотрел ей прямо в глаза.       — Я рад за тебя, Миёри. Искренне. Пусть у вас с Кадзуки всё будет хорошо.       Миёри никогда по-настоящему не обнималась с отцом. И когда он впервые сам прижал её к себе – неловко, стараясь не испортить наряд, но очень крепко, она почувствовала невероятную тяжесть его невысказанной любви. В этом объятии было всё: и его извинение, и его благословение.       Время пришло. Хина подошла к Миёри последней.       — Я так обрадовалась, когда узнала, что у Рё есть сестрёнка, — её карие глаза светились искренним теплом. — Будучи единственным ребёнком в семье, я надеялась, что мы проведём больше времени вместе здесь, в этом доме. Но судьба распорядилась иначе. Пообещай, что не будешь забывать нас.       Обняв её, Миёри ответила с улыбкой: — Я тоже очень рада тебе, Хина. Обещаю навещать вас так часто, как только смогу.       Одна из помощниц жестом призвала к тишине. Настал черёд последнего ритуала перед выходом — надевания цунокакуси, массивного белого капюшона. Он мягко укрыл лоб Миёри, пряча её причёску и скрывая взгляд от посторонних глаз. Рё раздвинул двери, ведущие из покоев.       — Ты готова? — Господин Сиракава, выпрямился, подавая дочери руку.       Миёри глубоко выдохнула, чувствуя, как унимается внутренняя дрожь.       — Готова.       Они вышли в длинный открытый коридор, ведущий к главному залу. В прохладном воздухе витал тонкий аромат благовоний, а по всему святилищу разливались звуки флейты и гулкие удары гонга. Скованная узким кимоно и тяжёлым подолом, Миёри шагала медленно, чинно, крепко сжимая руку отца, пока вся семья следовала за ними торжественным шествием.       Кадзуки, ожидавший у алтаря, чувствовал, как каждый удар гонга отдаётся в самом сердце. Дрожь в ногах стала почти невыносимой, но он заставил себя стоять неподвижно. Когда массивные двери главного зала наконец распахнулись, впуская свет и его невесту, всё вокруг перестало иметь значение. Облачённая во всё белое, Миёри была похожа на неспешное, плывущее к нему облако. Кадзуки не видел её глаз — лишь ярко-красные губы и мягкие очертания лица, полускрытые капюшоном. Господин Сиракава подвёл её к нему и на мгновение задержал руку дочери в своей. В его пристальном взгляде, направленном на Кадзуки, читалось последнее предупреждение и одновременно высшая степень доверия. Кадзуки коротко кивнул, принимая эту негласную ношу.       Отец отступил, передавая Миёри жениху. В этот миг Кадзуки не выдержал и чуть склонил голову, заглядывая под белый край капюшона. Их взгляды встретились — Миёри смотрела на него с тихой улыбкой, и в её глазах читались бесконечная любовь и затаённое торжество. У Кадзуки на секунду перехватило дыхание; вся неуверенность и страх последних недель лопнули, как мыльный пузырь, оставляя лишь рвущуюся наружу радость. Теперь они были здесь. Вместе.       Священник медленно поднял ритуальный жезл с бумажными лентами — хараэгуси, — знаменуя начало церемонии очищения. Кадзуки и Миёри одновременно склонили головы, готовые стать единым целым. Теперь уже навсегда.