Глава 2: "Наши салки, ваши догонялки"

На улице уже стемнело. Прозрачные потолки, частично усыпанные снегом, не пропускали ни единого лучика хоть какого-то света. "Это же сколько я уже здесь?" Голова Аделии кружилась словно после скоростной карусели в каком-нибудь детском парке развлечений. Хотелось уже наконец-то развязать эти дурацкие шнурки и сбросить коньки куда подальше, желательно в бездонную яму, где они оставят её в покое и где она их больше никогда и ни за что не увидит. Но это было невозможно, и девушка прекрасно это понимала. Поэтому она смиренно катилась по катку, прикрыв глаза и положив свои ладони на ноющую от усталости и боли поясницу. Она сделала столько этих четверных тулупов, что уже давно сбилась со счёта. Да ей и так казалось, что она даже не начинала их считать. Уже после первого это стало бессмысленно. Зато число падений отлично засело в её голове. Она упала раз восемь. Много или не много: не ей было судить. Могла она лишь принять все новые небольшие травмы и раскалывающийся от отвратительных ощущений позвоночник. К тулупу так пятому начинался чувствоваться каждый удар одного позвонка о другой во время приземлений, и к вечеру падение на колени стало большим снисхождением, чем верное окончание прыжка. Мнение Льда уже не волновало. Тут виноватыми становились именно Усталость и Боль. Они начинали руководить бедной фигуристкой. Она сдерживала слёзы, разношёрстным комом сидевшие в её уже наверное охрипшем от постоянного молчания горле. Но она всё время сглатывала его вместе со своим голосом и уже не верила в то, что вообще когда-нибудь заговорит нормально, как раньше. — Пойду умолять, чтобы каток оставили открытым. Будешь кататься, пока не сделаешь мне десять четверных тулупов без единой ошибки, — кроме Тутберидзе из тренеров Петросян никого не осталось. Они уже давно ушли, осталась лишь Этери. Она испепеляла девушку, остановившуюся напротив неё, до жути гневным взглядом. Все остальные фигуристки уже давно покинули каток. Последние, Алиса и Эмбер ушли, по ощущениям, около часа назад. А вот Аделию не отпускали. Не то что её злобная тренерша была настолько деспотичной, что могла так легко управлять Аделией. Тут уж скорее фигуристке было стыдно самой, и она не могла покинуть лёд, пока не стала бы уверена, что не подведёт свою страну. Не могла всем честно сказать, что устала. На электронных часах Этери мелькнуло сообщение. Включился экран, и девушка наконец-то увидела время. Впервые за несколько часов. 21:18. Последний нормальный перерыв она делала часа так в три дня. Поела, передохнула. И даже так ей пришлось находиться лишь за бортиками, не снимая коньков, так как Тутберидзе разрешила ей прерваться лишь на десять минут максимум. Она тогда задержалась на пять минут, потом, согнанная со скамейки, выслушала недовольную речь и снова вышла на лёд. И так затем и тренировалась уже больше шести часов. Она осталась одна, тренерша ушла. Стало настолько тихо, что ей показалось, что у неё заложило уши. Но нет, с ушами было всё в порядке. Покрутив головой и удостоверившись, что никого нет, она присела на Лёд. Кожу мигом обдало любезно знакомым холодом, но думать о том, что она может простудиться или ещё чего хуже, ей не хотелось. Она улеглась полностью, Холод пробрался и к затылку, и к спине, смягчая боль и в позвоночнике, и в пояснице, и в голове. Он укутывал пылающее тело, охлаждая его. Аделии было хорошо. Наконец-то она смогла спокойно прикрыть глаза и расслабиться. — Простудишься, — послышалось со стороны входа на каток. Девушка испуганно подскочила, судорожно пытаясь встать на льду, который почему-то в стрессовой ситуации стал ещё более скользким. Конечно, это была её первая реакция: её тренерша меньше чем пять минут назад вышла, оставив её скакать по этому льду, а она тут разлеглась. Кто же кроме неё мог заговорить? Но когда охлаждённый мозг вновь заработал в нужной мере, она поняла, что слова были сказаны уж больно лаского, даже с некой тревогой, которую Этери никогда в жизни не проявляла именно по отношению к Петросян. Тревожиться за её кости, мышцы и сухожилия она могла: от них зависели призовые места, а вот за саму девушку — никогда. Аделия резко развернулась к дверце. На каток зашёл не кто иной, как сам Илья Малинин. Брови фигуристки сошлись к переносице, а верхняя губа с пренебрежением задралась. Опять этот америкашка. С ним она была плохо знакома. Знала лишь, что он русский по происхождению. Знала, что его страна возлагала на него высокие надежды, что он их не оправдал и оказался невиноватым. Знала, что он сокомандник Эмбер и Алисы и видимо, по совместительству их друг. И если все предыдущие факты ещё были для неё преемлемы, то от последнего чувство отвращения внутри нарастало и нарастало, и никакое его общение с Петей не становилось для неё подтверждением каких-то хороших качеств этого белобрысого фигуриста. — Ты что тут забыл? — неприязнь так и сквозила между грубыми благодаря интонации русскими буквами. Она катилась, медленно, вдоль бортиков, стараясь держаться как можно дальше от этого парня. Доверия он в ней не вызывал. Друг её врагов — её враг. Иначе и быть не могло. Она просто не могла его воспринимать иначе. Отношение Гленн и Лью к ней сделали своё дело. — Пришёл посмотреть на тренировку, — негромко ответил Илья, но в силу того, что в зале было мертвенно тихо и что единственным звуком был скрежет лезвий о лёд, Аделия смогла расслышать его ответ. Она сложила руки на груди и гордо вскинула голову, что Малинин даже с достаточно большого расстояния смог почувствовать на себе этот обжигающе надменный взгляд. Он сомкнул руки сзади и наклонил голову, всё с большим и большим интересом разглядывая фигуристку. Он бы с радостью приблизился, чтобы не щурить глаза, дабы увидеть всё хорошо, но понимал, что делать этого не надо. Ради её и своего спокойствия. — Эмбер и Алиса давно ушли, если ты не заметил. Да и когда приходят посмотреть на тренировки, обычно не тащат с собой коньки, — Петросян ни капли не верила Малинину. Эта глупая улыбка на его лице начинала её бесить. Бесконечно так кружить она не могла. Для неё всё это выглядело так, словно хищные кошки кружат вокруг друг друга, дабы напасть в один прекрасный момент и вцепиться в тонкую кожу шеи, чтобы нанести смертельный удар. При таком раскладе, ей нужно было бы по-хорошему наносить удар первой: снова морально проиграть американцам она не могла, у неё и так уже было слишком много травм. — Я пришёл на твою тренировку, Аделия Петросян, — громче проговорил Илья. В глазах девушки мелькнул непонимание, но он сразу же превратилось обратно в гнетущую враждебность. То, как он назвал её полным именем, ей не понравилось. Из его рта оно прозвучало то ли вычурно важно, то ли глупо. Что именно её не устроило в таком обращении, было трудно понять. Но слышать снова "Аделия Петросян" от Малинина она хотела сейчас меньше всего. — Ну и зачем? Думаешь, что так просто можешь врываться сюда, Малинин? Ты уже своё откатал, тебе бы ошибки свои исправлять ехать, — после её слов, его глаза мигом погрустнели. Чувство вины за сказанное, навалилось сверху очередным камнем на её почему-то быстро бьющееся сердце. Ладони вспотели но она сильнее сжала плечи, вытерев об них влагу. Она отвернулась от парня, просто пусто уставившись вперёд перед собой. Мысленно она уже надеялась, чтобы этот пыточный диалог закончился. — Со своими ошибками я сам разберусь, они уже допущены. А вот твои возможные ошибки, точнее одна ошибка, гораздо интереснее, чем у Эмбер и Алисы, — что ответить Илья абсолютно не знал. Он сам не знал, зачем пришёл. Где-то в глубине он знал ответ: его тянул не интерес к её прыжка и конькам, а интерес к самой Аделии, чья злость сейчас всполыхнулась с новой силой. — Это ты на что намекаешь?! — возмущённо вскрикнула Петросян и рванула в его сторону, со звонким скрежетом затормозив рядом. Она стояла так близко, что Малинина сразу же пронзил хорошо знакомый запах пота и запах чего-то абсолютно неизвестного. Что-то сладкое, не вяжущееся с образом этой ополчившейся на него горгоны. Он был выше неё на сантиметров двадцать, поэтому смотреть на него ей приходилось исподлобья. Илью этот суровый взгляд пугал ещё сильнее. От него по широкой спине пробежал неприятный холодок. — Это ты ко мне так из-за девочек относишься? — он слегка наклонился, вглядываясь в чёрные глаза. Зрачки разглядеть в них он никак не мог. Бесконечно чёрный взор его и пугал, и притягивал. Было в нём что-то волшебное. В нём как будто не было ни частицы льда. Скольким фигуристам он бы ни смотрел в глаза, такого жаркого, пронзающего взгляда он в жизни не видел. Во всех глазах был Лёд: айсберги, льдины, сосульки. Да хоть мелкие снежинки, но он всегда был. И дело даже было не в цвете. У той же Алисы глаза почти были полностью тёмные, как и у Аделии, но в них не было этого зверского огня. Илья откатился чуть-чуть назад, дабы эта чернота не завлекла его полностью. — Девочек? Стервы они, а не девочки, — тихо выплюнула Аделия и последовала примеру Ильи. Отъехала от него. Она разомкнула руки, но сильно сжала кулаки. Развернулась и толкнулась, чтобы уехать от него ещё дальше. Что это на неё нашло, фигуристка не могла понять. Она на мгновение как будто забылась, а это было самое страшное для неё — потерять над собой контроль. Она не хотела так долго смотреть ему в глаза. В эти кристально чистые голубые глаза, которые были прекрасным зеркалом того, что её окружало всю жизнь, того, что она так ненавидела и любила одновременно. Лёд. Сплошной Лёд. "Вот он, очередной любимец". Ногти ещё сильнее вонзились в ладони. Но потом её руки расслабились. "Так если он занял восьмое место, как он может быть любимцем?" — Стервы? Вижу тут только одну стерву, — послышалось возле её правого уха. Малинин проехал спиной вперёд, дабы увидеть её реакцию на его обидные, но на удивление правдивые слова. Девушка возмущённо ахнула и попыталась хотя бы ударить парня по плечу, но он ловко увернулся и, развернувшись, отъехал на пару метров. — Я не буду играть с тобой в салки. Очень жду извинения за сказанное! — крикнула ему в спину Петросян, но слов "прости", "извини" и "мне жаль" она не услышала. Послышался лишь громкий смех, который, понять она не могла, то ли развеселил её, то ли ещё сильнее разозлил. — Во-первых, догонялки. А во-вторых, извиняться и не подумаю. Перед грубиянками мало кто извиняется, — он снова развернулся лицом к лениво плетущейся Аделии. Теперь она прекрасно могла лицезреть эту кривую, наглую ухмылку. Он на ходу потянулся и, по привычке глянув через плечо на свой мысленно прочерченный путь, ускорился. Адреналин в крови фигуристки заработал активнее, азарт начал медленно пробираться к её мозгу. Глаза загорелись с новой силой. Она забыла об усталости, об орах Этери, о том, что скоро сами соревнования, и о том, что этот белобрысый лис — дружок её ненавистных соперниц. Догнать его стало первой целью. А целей своих она любила достигать как никто другой. Лёд скрежетал под двумя молодыми фигуристами. Борозды во льду становились всё более частыми и глубокими. Илье понравилось видеть смеющуюся и улыбающуюся Аделию. Румянец прополз от её щёк к шее, кончики тонких пальцев тоже порозовели. Итак слишком живая, слишком настоящая девушка стала ещё более живой и настоящей. Из хвоста выбились чёрные, словно вороньи перья, пряди: они прилипли к блестящему от пота лбу. — Догнала! — она врезалась в него, не расчитав скорости. В отличие от Ильи, Аделия играла в салки на льду в последний раз лет так в семь, на общих детских занятиях. Но потом выматывающие тренировки, строгий контроль тренеров и самое обычное нежелание не давали ей заниматься такой "бессмыслицей". Парень схватил девушку за плечи: уж больно сильно она влетела в него. Вместе с ней он уже впечатался спиной в бортик, прошипев от неприятного ощущения. Она же воткнулась ему в грудь и инстиктивно обхватила, дабы не свалиться. Лицо вспыхнуло словно спичка. Сердце и так стучалось так сильно, что Аделия уже могла его слышать где-то в ушах, так теперь к этому биению приклеилось и биение сердца Малинина. Не менее быстрое, как будто бы ещё более скоростное. Дыхание она задержала. Плыть ещё и от парфюма, который она и так успела вдохнуть, ей не хотелось. Петросян резко оттолкнулась от него и отвернулась, чтобы Илья не увидел её алых, горящих от смущения щёк. Этим она и его спасла. Его-то щёки полыхали ещё хлеще, чем её. Она похлопала себя по щекам, трясущимися руками заправила выбившиеся пряди за уши. Он всё стоял у этого несчастного бортика, за который держался словно за спасательный круг. Он смотрел на Аделию, дыхание всё не замедлялось, поэтому грудь подымалась и опускалась уж слишком часто. — Я.... эм... — Ну... я... Одновременно начали и также синхронно закончили они говорить. Петросян всё же осмелилась обернуться, и, застав Малинина, в таком же состоянии, кажется, ещё гуще покраснела. Никогда в жизни с ней ничего подобного не происходило. Сердце так её колотилось лишь перед соревнованиями, и она пыталась всё это странное состояние свалить на адреналин, проснувшийся из-за салок, но в глубине души девушка прекрасно понимала, что всё это не из-за глупой детской игры. — Мне нужно тренироваться, — сказала Аделия, смотря прямо в эти голубые, сверкающие словно снег под светом уличного фонаря глаза. Они затягивали её всё глубже, накрывали словно огромная лавина, и сейчас, на фоне алых щёк, казались ещё более красивыми. Она отвернулась и уже толкнулась, чтобы поехать дальше крутить свои четверные тулупы. Ей не хотелось, чтобы он снова её отвлекал. Он не просто мешал, он доводил её до такого сумасшедшего состояния. Никогда такого с ней не было, но стоило ему оказаться так близко, так всё пошло наперекосяк. Аделия потеряла над собой контроль. От этого она снова и разозлилась. Поэтому, когда он успел схватить её за запястье, чтобы развернуть к себе и что-то сказать, она одёрнула руку. — Я же сказала, мне нужно тренироваться. Уходи. Голос не слушался, кружилась голова. Ей было даже трудно представить, как она вообще сейчас собирается на своих ватно-дрожащих ногах прыгать эти четвероклятые тулупы. Но она покатилась, по привычке растирая мышцы для прыжка. Краем глаза Аделия проводила удаляющуюся фигуру, скрывшуюся за дверью мужской раздевалки. Теперь ей было стыдно не только за то, что она отлынивала от тренировки, а ещё из-за того, что, кажется, обидела его. Она повернулась спиной, начала разгоняться. Но в голове засел этот дурацкий американец. "И вот зачем он вообще пришёл?!". Сидя на скамье в раздевалке, Илья задал себе тот же вопрос. "Мне захотелось посмотреть на неё, оказаться с ней на одном льду". Он глянул на коньки в своих дрожащих руках, которые специально притащил, чтобы скользить с этой фигуристкой по одному Льду, которому эта парочка не так уж сильно и понравилась. Скорость увеличивалась. Она летела и летела. Пыталась вспомнить об Этери, из-за которой сейчас и гнала 15 километров в час. Пыталась вспомнить об остальных тренерах, о семье, оставшейся в России. О своей команде, Пете и Вике, но это не помогала. Она думала об Илье Малинине: о его крепком теле, о его приятном запахе, о его светлых волоса, о красных щеках и, конечно же, об его голубых лучезарных глазах. Аделия со злостью на себя думала о нём. Вот её левая нога уже оказалась в воздухе, и она наконец-то прыгнула.