Интерлюдия 1. То, ради чего я здесь

      Где-то в Старом городе, в Раху, в тихом место, что смертные не видят, сидели рядом друг с другом три призрачные фигуры. Смертные, что спешили на учебу и работу, проходили сквозь них, но троицу это нисколько не задевало — отнюдь, со временем привычка вырабатывается.       Елена Ивановна, та, что умерла своей смертью в возрасте 80 лет, вязала на скамейке новый платок, усыпанный глициниями, что больше походили на виноград. Маленькие глаза на морщинистом лице внимательно следили за ходом костлявых рук, сжимавших спицы. Через плечо были закинуты клубки, нитки которых создавали новый слой платка с паттерном, напоминавшем хохломскую роспись.       Синильга, психиатр лет 40, что погибла в автомобильной катастрофе, сидела рядом. На фоне домашнего стиля Елены, подкладка её широкополой шляпы и колготы, украшенные зелено-голобыми пятными, казались чем-то экстравагантным, но никого это особо не беспокоило. На её чёрном платье с белыми манжетами красовалась книга про историю СССР. Для проводницы изучение истории стран собеседника было обязательным ритуалом, что точно поможет в построении конструктивного диалога даже если придётся прибегнуть к искусству спора.       Ну и завершала эту троицу маленькая Виивика. Ей было всего 6 лет, когда ту убила собственная мать во время очередного запоя. Девочка сидела на спинке скамейки, рисуя всех-всех, что были всё это время рядом.       — Она очень талантливо рисует, — откинувшись на спинке скамьи, сказала Синильга — вы знаете, что её рисунки это не просто картинки? Она фиксирует реальность, которую мы не всегда замечаем.       — Знаю. Она котов нарисовала до того, как мы поняли, в чём дело, — не отрываясь от вязания, сказала Елена Ивановна.       — Это объяснимо, потому что у неё посттравматическое стрессовое расстройство. Она чувствует обстановку острее нас, так как она жила в условиях, что вынуждали её опираться на интуицию и опыт — алкоголь, насильственная смерть в детстве. Тем не менее, она справляется благодаря всем нам.       — Мы не врачи. Мы просто... семья, — подняла глаза старушка.       — Семья — лучшее лекарство. Иногда лучше любого психоанализа, — улыбнулась Синильга.       — Психоанализ... В моё время это называлось по-другому. Знаешь, как в Союзе с психиатрией было? Диссидентов лечили. Несогласных. Приходил врач в белом халате, ставил диагноз "вялотекущая шизофрения" — и привет, спецбольница. Я таких насмотрелась.       Синильга напряглась.       — Когда ты сказала, что ты психиатр, я сначала напряглась. Думаю, ещё одна карательница.       — А теперь?, — поинтересовалась у собеседницы психиатр.       Елена смотрит на неё. Потом на Виивику, которая рисует их разговор — две женщины на скамейке и девочка на спинке.       — Теперь вижу — другая. Ты не лечишь, ты слушаешь. Это большая разница.       — Психиатрия изменилась, — кивнула Синильга — не везде, не всегда, но изменилась. Те, кто хотят помочь, а не сломать — они есть. И я одна из них.       — В смерти помогать это особая статья.       — В смерти те же проблемы, что и в жизни: страхи, вина, непринятие. Только времени меньше.       Виивика поднимает глаза от альбома. Смотрит на Синильгу долго, изучающе. Потом показывает рисунок — там Синильга, а вокруг неё маленькие светящиеся фигурки детей.       — Это мои? Мои подопечные?       Виивика кивает.       — Ты их видишь?       Девочка снова кивает, на что две женщины переглянулись.       — Елена, эта девока — уникум потому что она видит то, что многие проводники не видят. Её дар это не просто проводы животных — она видит связи.       — Мы знаем, а потому бережём.       Виивика снова тыкает в рисунок — на этот раз в Елену, которая вяжет, а вокруг неё — нитки, тянущиеся к Йохану, Лииде, Ыйе и даже к Синильге.       — Это что, я всех вас вяжу?, — стараясь не показывать чувств, растроганно спросила Елена Ивановна.       — Похоже, у вас новая профессия, Елена — семейный психолог через вязание, — улыбнулась Синильга.       — Дуры вы обе. Иди сюда, мелкая, обниму.       Виивика колеблется секунду, потом соскальзывает со спинки и подходит к Елене. Та обнимает её — неуклюже, по-старушечьи, но крепко. Девочка замирает, однако затем обнимает крепко.       Синильга смотрит на них и тихо говорит, будто самой себе:       « Вот оно — то, ради чего я здесь. »