"последний" шанс.

Часть 5: Стеклянная крошка Полгода реабилитации стали адом. Без баскетбола Джисон остался наедине с тишиной. Минхо навещал его каждый день, приносил фрукты, пытался шутить, но Джисон видел в его глазах только одно: жалость. А жалость была для него хуже яда. — Перестань приходить, — сказал Джисон однажды, глядя в окно больничной палаты. — Что? О чем ты, Сони? — Минхо замер с апельсином в руках. — Ты здесь только потому, что тебе меня жалко. Ты смотришь на меня как на сбитую собаку. Уходи к своей здоровой команде. Уходи к победам. Мне не нужен твой свет, когда я гнию в темноте. Минхо пытался спорить, кричать, доказывать свою любовь, но Джисон выстроил вокруг себя стену из битого стекла. Он начал принимать обезболивающие горстями, запивая их крепким алкоголем. Его психика окончательно сдалась: у него начались галлюцинации, где он видел себя на стадионе, забивающим мячи, которые превращались в черепа. Часть 6: Финальный свисток Ноябрь в Сеуле был холодным и серым. Джисон стоял на балконе своей квартиры на 20-м этаже. Внизу город горел огнями, напоминая ему трибуны стадиона. Его телефон разрывался от сообщений Минхо: «Прости меня. Я люблю тебя. Я рядом. Пожалуйста, ответь». Джисон посмотрел на свой костыль, прислоненный к стене. Вспомнил руки отца, которые никогда его не обнимали. Вспомнил Минхо, который заслуживал кого-то целого, а не эти осколки. Он достал из кармана мятый листок — вырезку из газеты со своей фотографией на пике карьеры. На ней он улыбался. Он прижал её к груди и сделал шаг вперед. В этот момент в дверь квартиры начал колотить Минхо. — Джисон! Открой! Я знаю, что ты там! Пожалуйста, Хан-и! Но Джисон уже не слышал. Он летел вниз, и в эти последние секунды ему наконец-то показалось, что он снова в прыжке. Что он снова легкий, как молния. Что кольцо близко, и он не промахнется. Минхо выбил дверь и вбежал на балкон, но застал только пустой горизонт и холодный ветер. На полу лежал тот самый апельсин, который он принес в больницу, и старый баскетбольный кроссовок Хана. Джисон наконец-то перестал быть «инструментом». Он стал тишиной, которой так боялся. А Минхо… Минхо остался на стадионе своей жизни, где больше некому было отдать пас.