Часть 3

Ночные коридоры Хогвартса жили своей жизнью. Факелы на стенах горели тускло, будто экономили силы. Пламя то вздрагивало от невидимого сквозняка, то замирало почти до полного угасания, превращая коридоры в лабиринт из теней. Где-то вдалеке скрипела половица — то ли под чьими-то ногами, то ли замок просто вздыхал во сне, переваривая события дня. Я шла одна по узкому коридору на верхнем этаже. Мантия шелестела по полу, нарушая тишину. С каждым шагом воздух становился всё холоднее — не так, как в подземельях. Там холод был сырым, тяжёлым, болотным. Здесь он казался другим. Живым. Он просачивался под одежду, заставлял кожу покрываться мурашками и шептал что-то на грани слышимости. Я старалась не думать о том, куда иду. Вместо этого считала ступени. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Лестница вела всё выше. Перила покрылись тонким слоем пыли — здесь давно никто не ходил. Паутина свисала с потолка длинными седыми прядями. Даже портреты на стенах спали — никто не окликнул меня, не спросил, куда я направляюсь в такой час. Двадцать. Двадцать один. Запертая комната нашлась быстро. В конце длинного коридора, за последним поворотом, где факелы уже не горели и свет приходилось пробивать себе самой — в моём случае это был слабый голубоватый свет, исходящий от моих ладоней, — стояла массивная дубовая дверь. Бронзовая ручка была сделана в виде змеиной головы с горящими изумрудными глазами. Я подошла ближе. Змея смотрела на меня. Её глаза горели ровным, немигающим светом — как у настоящей змеи перед броском. Я толкнула дверь — она не поддалась. Нажала сильнее — бесполезно. Замка не было, но дверь держалась так, будто была прибита к стене. Тогда я просто положила ладонь на дерево. Оно было холодным — очень холодным, холоднее камня. Я закрыла глаза и мысленно приказала: «Откройся. Я пришла не красть. Я пришла посмотреть». Ручка-змея сверкнула глазами — изумрудный свет полыхнул и погас. Дверь со скрипом отворилась. Внутри было темно. Темно так, что я не видела собственных пальцев, вытянутых перед собой. Воздух был спёртым, сухим, пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как перезревшие фрукты. Я сделала шаг. Второй. Третий. Пол скрипел под ногами. И в тот же миг в глубине комнаты вспыхнул тусклый серебристый свет. Он исходил от огромного зеркала в резной раме. Зеркало стояло у дальней стены, прислонённое к ней под лёгким наклоном. Оно было красивым. И страшным одновременно. Рама из чёрного дерева была покрыта причудливыми узорами, напоминавшими застывшие языки пламени или корни деревьев, тянущиеся к небу. В этих узорах прятались лица — я могла поклясться, что видела их краем глаза. Маленькие, искажённые болью лица, которые исчезали, стоило повернуть голову. Само зеркало было треснуто. Трещина шла от верхнего края к нижнему, неровная, зигзагообразная, но зеркало не распалось — трещина светилась холодным голубым светом, пульсирующим в такт чему-то невидимому. Словно рана, которая никак не заживала. Я подошла ближе. Серебряная гладь отразила меня — но не совсем меня. Мои глаза в отражении светились серебром — ровным, холодным, как лунный свет на снегу. В руках я держала посох — высокий, из белого дерева, украшенный незабудками. На мне была не мантия, а длинное белое платье, расшитое серебряными нитями. За моей спиной стояла фигура в тёмной мантии. Я не могла разглядеть лица — оно скрывалось в тени капюшона, — но чувствовала: оно улыбается. Холодная улыбка. Голодная. — Подойди ближе, — раздался голос. Не из зеркала. Внутри моей головы. Тихий, текучий, как ртуть. И такой родной, будто я сама с собой разговаривала — но чужим голосом. В нём не было злобы. В нём было терпение. Голос ждал. Голос знал, что я приду. Я хотела отступить. Честно. Мои ноги сами дёрнулись назад — но тело не слушалось. Словно кто-то невидимый держал меня за плечи, прижимал к месту. — Ты хочешь знать, кто ты, — сказал голос. — Ты хочешь знать, почему твоя магия такая. Почему ты не такая, как все. Почему твой дядя боится смотреть тебе в глаза по утрам. Я могу показать. Всё, что ты хочешь знать — здесь. Внутри меня. — Кто ты? — спросила я шёпотом. Губы пересохли. Сердце билось где-то в горле. — Я — то, что ты ищешь. То, что ты потеряла. То, что никогда не находила. — Голос стал ближе. — Иди сюда. Прикоснись. Всего одно касание — и ты всё вспомнишь. Мои руки сами потянулись к зеркалу. Я не могла остановиться — словно кто-то перехватил управление. Мои пальцы дрожали, но тянулись вперёд, как у утопающего к спасательному кругу. Где-то в глубине сознания билась маленькая, отчаянная мысль: «Нет! Остановись!», но она тонула в серебристом свете. Ладони коснулись холодной поверхности. Мир взорвался. Я не упала. Я взлетела — или мне только показалось. Вокруг не было ни стен, ни пола, ни потолка — только бесконечная серебристая мгла, которая тянулась во все стороны, насколько хватало глаз. Иногда в ней вспыхивали искры — голубые, белые, серебряные — и гасли, оставляя после себя тёплое послевкусие. Я парила в пустоте. Тело не слушалось, но я не чувствовала страха. Только любопытство. Только жажду. И голос. Он звучал отовсюду — сверху, снизу, изнутри меня. — Твоя сила древнее, чем ты думаешь. Твоя кровь помнит то, что забыли маги. Ты — не просто ведьма, Мирослава. Ты — наследница. Та, который умел говорить с водой и миром до того, как люди научились жечь друг друга на кострах. Передо мной замелькали картины. Я видела замёрзшие реки, по которым ходили мои предки. Видела белые ночи, когда солнце не уходит за горизонт, и колдовские круги из камней, поросших мхом. Видела женщину в белом — она стояла на берегу и держала в руках тот самый посох из отражения. — Зачем ты показываешь мне это? — спросила я. Мой голос звучал глухо, будто из-под воды. — Чтобы ты знала правду. — Голос стал серьёзным. — Ты можешь взять свою силу. Пробудить меня. И стать той, кем была рождена. Или можешь отказаться — и остаться обычной. Слабенькой. Той, кем тебя хотят видеть. — Кто — «хотят»? — я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. — Твой дядя. Дамблдор. Они боятся тебя. Не потому, что ты опасна. А потому, что ты — другая. А другое всегда уничтожают или запирают. Выбери, Мирослава. Возьми силу. Или умри в толпе. Я почувствовала, как по лицу течёт что-то тёплое. Кровь. Из носа. Из ушей. Голова начала раскалываться — тупая, пульсирующая боль, которая росла с каждой секундой. — Я... — начала я. И в этот момент мир дёрнулся. Кто-то схватил меня за плечи — сильно, почти больно — и рванул назад. Серебристая мгла треснула, как зеркало, и я провалилась во тьму.

Северус Снейп ненавидел ночные обходы. Каждый раз, когда Дамблдор просил его «прогуляться по замку», Снейп чувствовал себя мальчишкой на побегушках. Но он подчинялся. Всегда подчинялся. Потому что долг перед Дамблдором был единственным, что удерживало его на этой стороне. В эту ночь что-то было не так. Он почувствовал это ещё в подземельях, когда проверял свою лабораторию — чужую магию. Тревожную, голодную, древнюю. Она тянулась сквозь стены, как запах крови для акулы. Снейп поставил склянку с зельем на стол и замер. Магия шла сверху. Из старой башни. Он ускорил шаг. Потом побежал — неслышно, как тень, перепрыгивая через ступени. Мантия развевалась за спиной. Палочка сама оказалась в руке. Чем ближе он подходил к старой башне, тем сильнее сжималась грудь. В воздухе пахло озоном — как перед грозой. И холодом. Не тем холодом, который исходил от камней, а другим — живым, злым. Он нашёл дверь открытой. То, что он увидел внутри, заставило его замереть на пороге. Мирослава парила в воздухе в центре комнаты. Её ноги не касались пола — она висела примерно в полуметре над каменными плитами, раскинув руки в стороны, как распятая. Ладони были прижаты к зеркалу — так сильно, что побелели костяшки пальцев. Глаза закрыты. Лицо бледное, как мел. Из носа текла кровь — алая, густая, она капала на пол, на платье, на её собственные руки, оставляя следы мрачного предзнаменования. Вокруг неё дрожал воздух. Иней покрывал её волосы, плечи, ресницы. Тусклые блики льда вспыхивали на её мантии и гасли, сменяясь новыми. Из зеркала тянулся голос. Холодный, змеиный, ласковый — как у матери, которая убаюкивает ребёнка перед сном. — ...вся сила будет твоей. Вся. Просто согласись. Скажи «да». Одно слово. — Мирослава! — крикнул Снейп. Она не ответила. Даже не пошевелилась. Снейп почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он выхватил палочку, направил на зеркало. — Finite Incantatem! — выкрикнул он, вкладывая в заклинание всю свою силу. Секунда — ничего не произошло. Вторая — зеркало задрожало. Третья — оно взорвалось. Тысячи осколков разлетелись по комнате, сверкая в темноте, как осколки северного сияния. Снейп прикрыл лицо рукой, но один осколок всё равно полоснул по щеке, оставив тонкий кровавый след. Мирослава обмякла — её тело рухнуло вниз, и он успел подхватить её за секунду до того, как она ударилась головой о каменный пол. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. И холодной — такой холодной, будто он прижимал к груди мраморную статую. Снейп опустился на колени, прижимая её к себе. Её голова безвольно откинулась назад, руки повисли плетьми. — Всё кончено, — сказал он тихо, не узнавая свой голос. — Вы в безопасности. Мирослава медленно открыла глаза. В них стояли слёзы — не от слабости, нет. От ужаса. Глубокого, животного ужаса человека, который только что заглянул в бездну и увидел там себя. — Я не понимаю... — прошептала она. Губы дрожали. — Что это было? — Запретная магия, — ответил Снейп. — Очень старая. Очень опасная. — Голос... он звал меня... — Она сглотнула, и по щеке скатилась слеза. — Это было так близко... будто я сама с собой разговаривала. Будто я знала его. Слышала раньше. Снейп нахмурился. Он всё ещё держал её — и только сейчас понял, что не хочет отпускать. Его рука лежала у неё на затылке, пальцы гладили спутанные золотистые волосы. Он отдёрнул руку, словно обжёгся, но Мирослава не заметила. — Что он говорил? — спросил Снейп, ловя каждое её слово. — О силе... которая ждёт освобождения... — Она закрыла глаза, и новая волна слёз покатилась по щекам. — Он знал моё имя. Мои мечты. Мои страхи. Он знал про дядю. Про маму. — Её голос сорвался на шёпот. — Будто это была часть меня. Оно было у меня в голове... Я не могла остановиться. Мне больно. Внутри. Как будто кто-то рвёт меня на части. Глубокая тень боли вновь пробежала по её лицу. Она вздрогнула всем телом, судорожно вздохнула — и обмякла. Потеряла сознание. Снейп подхватил её — на этот раз окончательно, — прижал к груди и встал. Комната вокруг была разрушена: осколки зеркала валялись повсюду, в воздухе всё ещё пахло озоном и кровью. Рама зеркала почернела и рассыпалась в труху. Он быстро пошёл к выходу, не оглядываясь. Мантия Мирославы волочилась по полу. Её голова лежала на его плече, и он чувствовал её дыхание — слабое, но ровное. «Что она вообще там забыла?» — возник в его голове вполне логичный вопрос, пока он нёс её по тёмным коридорам. Он знал об этом зеркале. Дамблдор рассказывал ему много лет назад. Это зеркало не показывало желания, как обычное Зеркало Еиналеж. Оно пробуждало тёмную сторону человека. Оно питалось магией, страхами, надеждами — усиливая их до предела. И оно искало сильных. Очень сильных. Тех, в ком горел огонь. Его специально спрятали в этой части замка, далеко от студентов. Заперли. Забыли. И вот — нашлась та, кто открыл дверь. Он принёс её в свой кабинет. Комната встретила его привычным полумраком и запахом сушёных трав. Камин догорал, оставляя после себя горстку красных углей. Снейп аккуратно уложил Мирославу в мягкое кресло у камина — то самое, в котором обычно сидели провинившиеся студенты во время отработок. Но сейчас она не выглядела провинившейся. Она выглядела разбитой. Он наколдовал плед — тёмно-зелёный, шерстяной, — и укрыл её. Потом зажёг камин заново. Пламя взметнулось вверх, осветив комнату тёплым, живым светом. Снейп сел напротив и принялся за лечение. Он извлекал осколки из её ладоней и запястий — мелкие, острые, некоторые глубоко ушли под кожу. Пальцы его, привыкшие к точным движениям, работали быстро и аккуратно. Но внутри всё дрожало. Он злился на себя за эту дрожь. Он — мастер зелий, легиллимент, боялся за какую-то русскую студентку. «Не за неё. За школу», — солгал он себе. Он промыл раны, наложил заживляющую мазь, перевязал бинтами. Кровь из носа остановилась сама, но под глазами Мирославы залегли тёмные круги, как у человека, который не спал несколько суток. Снейп откинулся в кресле и долго смотрел на неё. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тени на её лицо. Во сне она выглядела беззащитной. Она ведь еще такой ребёнок. В его душе, привыкшей к холоду и расчёту, зарождалось что-то чужое. Сочувствие. Ответственность. Тревога. И ещё что-то, чему он не хотел давать имени — слишком опасное, слишком личное. Он понимал: эта девочка — не просто очередная ученица. Она — носительница сильной и опасной магии. Магии, которая могла разрушить её саму, если не направить в нужное русло. И он, Северус Снейп, почему-то чувствовал себя ответственным за то, чтобы этого не случилось. Он отогнал эти мысли, наложил последнюю повязку и сел напротив, ожидая, когда она очнётся.

Утром Мирослава открыла глаза. Она лежала в кресле, укрытая пледом. Камин тихо потрескивал, наполняя комнату теплом. Рядом, на маленьком столике, стоял стакан с водой, кувшин и тарелка с тостами. Всё тело ломило. Голова гудела, будто в ней отплясывали гномы. Пальцы болели — она поднесла руки к лицу и увидела белые бинты на ладонях и запястьях. — Живы, — раздался сухой голос сбоку. Она повернула голову. Профессор Снейп стоял у окна, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым — привычная маска строгости и презрения. Но под глазами залегли тени — он явно не спал всю ночь. И на щеке у него красовалась тонкая, ещё свежая царапина, которую он даже не залечил. — Вы в моём кабинете, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Потеряли сознание после воздействия теневого зеркала. Зеркало взорвалось. Вас засыпало осколками. Я извлёк всё, что смог. Если где-то осталась боль — скажите. — Зеркало... — прошептала она. Голос сел, пришлось откашляться. — Уничтожено. — Снейп сделал шаг к ней, остановился. — Потрудитесь объяснить, что вы делали в запретной комнате глубокой ночью? И не надо мне врать. Я отличаю ложь от правды. В его голосе не было крика. Не было даже привычной язвительности. Он говорил спокойно, тихо — и от этого становилось только страшнее. Мирослава попыталась сесть удобнее. Всё тело пронзила боль — она поморщилась, но смогла выпрямиться. — Могли бы сначала спросить, как я себя чувствую, прежде чем устраивать допрос, профессор, — сказала она с вызовом, сама не ожидая от себя такой смелости. — Почему я у вас в кабинете? А не в больничном крыле? Снейп медленно подошёл к ней и остановился в двух шагах. — Потому что мадам Помфри не знает, как лечить магическое истощение, вызванное контактом с проклятым артефактом тысячелетней давности. — Он сделал паузу. — А я знаю. И потому что я не хотел поднимать шум раньше времени. Теперь — отвечайте на вопрос. Она вздохнула. Спорить не было сил. — Мне сказали, что осколок этого зеркала делает обладателя особенным. — Она опустила глаза. — Я хотела доказать... неважно. — Кто сказал? Она промолчала. — Мисс Ведова, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. Он наклонился к ней, и она почувствовала запах дыма и сушёной лаванды. — Вы понимаете, что сочетание такого проклятия с вашей магией — хаотичной, нестабильной, связанной со стихией воды и холода — могло убить вас? Не ранить. Не покалечить. Убить. Ваша магия откликнулась на зов зеркала, и если бы я опоздал на пять минут — вас бы просто не стало. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я не знала, — сказала она тихо. — Клянусь. Я не знала, что оно проклято. — Незнание не освобождает от ответственности, — отрезал Снейп. — Вы будете ходить ко мне на отработки. До конца года. Каждую субботу, с десяти утра до двух часов дня. И я сообщу вашему опекуну о произошедшем. — Нет! — Мирослава резко выпрямилась, забыв о боли. — Пожалуйста. Только не дяде. — Почему? — Снейп скрестил руки на груди. — Он должен знать, что его племянница подвергает себя смертельной опасности. — Он... — она замялась, подбирая слова. — Он запрет меня дома. Навсегда. Я не шучу. Кощей Чернобогович — очень строгий человек. Если он узнает, что я полезла в проклятое зеркало, он решит, что я не справляюсь. Что я опасна. — Её голос дрогнул. — И что вы предлагаете? — спросил Снейп. — Сделать вид, что ничего не случилось? — Отработки — я согласна. Что угодно. Только не говорите дяде. — Она посмотрела на него умоляюще. — Пожалуйста, профессор. Снейп смотрел на неё долго. Очень долго. В её глазах — усталых, заплаканных, красных от бессонницы — он увидел тот же страх, что когда-то носил сам. Страх перед тем, кто имеет власть. Страх потерять свободу. Страх быть запертым в клетке, из которой нет выхода. — Хорошо, — сказал он наконец. Голос его звучал устало — так, будто он нёс тяжёлый груз. — Я не скажу вашему опекуну. Но, Мирослава... — он впервые назвал её по имени, и это прозвучало непривычно — мягче, чем он хотел. — Это был последний раз. Если вы снова полезете в опасную магию, если снова соврёте или скроете что-то важное — я не стану вас спасать. Я сообщу вашему опекуну лично, и пусть он делает с вами что хочет. Вы меня поняли? — Да, сэр, — тихо сказала она. — Спасибо. — Не благодарите. — Он отвернулся к окну. — А теперь идите. У вас через час зельеварение. И не опаздывайте. Я и так буду к вам приглядывать — не нужно давать мне лишних поводов. Мирослава встала, шатаясь. Ноги дрожали, но она удержалась. Накинула мантию — кто-то (наверное, он) аккуратно сложил её на спинке кресла. У двери обернулась. — Профессор... а зеркало? Оно полностью уничтожено? — Большей частью, — ответил Снейп, не поворачиваясь. — Но один осколок я не нашёл. Скорее всего, его унесло взрывной волной. Возможно, он где-то в комнате, возможно — в коридоре. Если найдёте — не трогайте. Позовите меня. Она вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с глухим стуком. Мирослава прислонилась спиной к холодной каменной стене, закрыла глаза и выдохнула — так, будто не дышала целую вечность. Сердце колотилось где-то в горле. В конце коридора, в полумраке угасающих факелов, ей почудилась чья-то тень — высокая, тонкая, в развевающейся мантии. Но когда она моргнула, тень исчезла. А может, её и не было. В Хогвартсе вообще трудно было понять, где заканчивается реальность и начинается магия.