Часть 3

Прошла неделя. Изуна перестала считать дни. Она жила в липком тумане между попытками побега, избиениями (её или его — когда она умудрялась достать его кулаком или ногой) и ночами, полными грубой, животной страсти. Она изучила его так же хорошо, как он изучил её. Тобирама был садистом, но садистом-стратегом. Он никогда не бил её по лицу — ему нужен был её взгляд, полный ненависти. Он бил по корпусу, по рукам, по ногам — туда, где больно, но не смертельно. Он знал, как сделать так, чтобы она упала, но могла подняться. Он знал её тело лучше, чем она сама. Знал, что если провести языком по шее сразу за ухом, она вздрагивает и задерживает дыхание. Знал, что если сжать левую грудь чуть сильнее правой, она выгибается. Знал, что внутри у неё есть точка, от которой она теряет контроль и кричит, не в силах сдерживаться. И он пользовался этим знанием безжалостно, превращая каждый их акт в пытку удовольствием, которое она отчаянно не хотела испытывать. Однажды утром Мито принесла большое зеркало — трофейное, из какого-то богатого дома. — Тобирама-сама велел поставить здесь, — сказала она извиняющимся тоном. Изуна не поняла зачем. До того момента, пока вечером, когда она мылась в том самом тазу с теплой водой, её взгляд не упал на отражение. Она замерла. Из зеркала на неё смотрела чужая женщина. Длинные черные волосы, спутанные, но чистые, падали на плечи. Глаза — темные, огромные, с красноватым отливом у зрачков — горели лихорадочным огнем. А тело... Тело было покрыто его метками. Шея превратилась в фиолетово-багровое месиво — засосы накладывались друг на друга, некоторые уже заживали, желтея, другие были свежими, с припухшей кожей. Грудь — та самая грудь, которую она так старательно прятала годами — была вся в следах укусов. Соски опухшие, красные. На животе отпечатки его пальцев в виде синяков. На внутренней стороне бедер — следы его зубов. Она была вся его. Изуна смотрела на это чудовище в зеркале и не узнавала себя. Где та девушка-воин, что сжимала зубы, перетягивая грудь до синяков? Где та Изуна, что убивала врагов десятками, притворяясь мальчишкой? — Узнаешь себя? Голос за спиной заставил её вздрогнуть. Тобирама стоял у входа, скрестив руки на груди. Он смотрел на неё, на её отражение, и в его холодных глазах мелькнуло что-то... странное. Не удовлетворение. Не насмешка. Что-то другое. — Зачем ты это сделал? — спросила она тихо. — Чтобы ты видела. Чтобы ты знала, кому принадлежишь. — Я не принадлежу никому. — Ошибаешься. — Он подошел ближе, встал сзади, положил руки ей на плечи. В зеркале они выглядели странной парой — он, белый, холодный, высокомерный, и она, темная, исцарапанная, с глазами, полными ненависти. — Посмотри на нас. Идеальная картина войны. Победитель и побежденная. — Ты не победитель, — прошипела она. — Ты насильник. — Я стратег, — поправил он. — И я выбрал единственно верный способ сломать тебя. Через твоё тело. Потому что твой дух слишком силен, чтобы сдаться от боли. Но от удовольствия... от удовольствия, которого ты не хочешь, но получаешь... от этого сходят с ума. Его руки скользнули вниз, с её плеч на грудь. Изуна дернулась, но он сжал сильнее, прижимая её спиной к своей груди. — Смотри, — приказал он, глядя ей в глаза через зеркало. — Смотри, как твоё тело отзывается на меня. Его пальцы нашли соски, сжали их, покрутили. Изуна закусила губу, но в зеркале было видно, как её зрачки расширились, как грудь налилась тяжестью, как соски затвердели под его пальцами. — Ненавидишь? — спросил он, встречая её взгляд в отражении. — Ненавижу. — А тело любит. Он продолжал ласкать её, глядя в зеркало. Она видела всё — как его руки мнут её грудь, как одна рука скользит ниже, к животу, ещё ниже, к лобку. Как пальцы находят клитор, как она сама раздвигает ноги шире, подчиняясь не мозгу, а телу. Как рот приоткрывается, а из горла вырывается тихий стон. — Смотри, — шептал он ей на ухо. — Смотри, какая ты красивая, когда хочешь. Она ненавидела его. Боже, как она его ненавидела. Но её тело таяло в его руках, таяло, подчинялось, просило. И когда он вошел в неё сзаду, заставив опереться руками о край таза с водой, она смотрела в зеркало и видела, как её лицо искажается смесью боли и удовольствия. Он двигался медленно, мучительно медленно, глядя на их отражение. — Я сделаю так, — прошептал он ей на ухо в такт толчкам, — что ты сама придешь ко мне. Будешь просить. Будешь умолять. — Никогда, — выдохнула она, но её голос дрожал. — Посмотрим. Он кончил в неё, прижимая к себе, не давая упасть. И долго ещё стоял так, глядя в зеркало на их сплетенные тела, на её разбитые губы, на свои укусы на её коже. — Ты сильнее, чем кажешься, — сказал он неожиданно. — Даже когда выглядишь так жалко. Она не ответила. Просто стояла, ощущая, как его семя вытекает по ногам, и ненавидела себя за то, что эти слова почему-то отозвались в груди теплом.