Часть 9

Прошло ещё две недели. Живот Изуны начал округляться — совсем чуть-чуть, но она чувствовала изменения. Грудь налилась, стала тяжелее, соски потемнели и стали невероятно чувствительными. Тобирама заметил это раньше неё. В тот вечер он вошёл в палатку и застал её за странным занятием — она стояла перед зеркалом и рассматривала своё отражение, касаясь пальцами живота. — Что ты делаешь? — спросил он. Она вздрогнула, но не обернулась: — Пытаюсь понять, где я, а где — он. Ребёнок. Чувствую его внутри, но не вижу. Тобирама подошёл ближе, встал сзади. В зеркале они снова смотрели друг на друга — тёмная и светлая, пламя и лёд. — Можно? — спросил он, касаясь пальцами края её рубахи. Изуна кивнула. Впервые — кивнула, разрешая. Он медленно, очень медленно, поднял ткань, обнажая живот. Кожа была гладкой, чуть розоватой в районе пупка. Он положил ладонь на этот маленький бугорок и замер. — Тёплый, — сказал он удивлённо. — Совсем тёплый. — Там растёт жизнь, — ответила она. — Конечно, тёплый. Он опустился на колени — Тобирама Сенджу, гордый стратег, на колени перед пленницей — и прижался губами к её животу. Изуна замерла. Это было так интимно, так нежно, так непохоже на всё, что было между ними раньше, что у неё перехватило дыхание. — Я не знаю, как быть отцом, — прошептал он в её кожу. — Мой отец был жесток. Он учил нас убивать, а не любить. Но я... я хочу попробовать. Ради него. — Или неё, — поправила Изуна, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала улыбка. Тобирама поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах было что-то, отчего у неё сжалось сердце. — Или неё, — согласился он. А потом он начал целовать её живот. Медленно, благоговейно, покрывая поцелуями каждый сантиметр округлившейся плоти. Изуна закусила губу, чувствуя, как по телу разливается тепло. Не то животное тепло, что он зажигал в ней раньше. Другое. Глубокое. Настоящее. — Тобирама... — выдохнула она. — М? — он не отрывался от её живота. — Я... я не знаю, что это. Но мне... хорошо. Он поднялся, посмотрел ей в глаза: — Мне тоже. И поцеловал её в губы. В этот раз — без тени грубости. Медленно, глубоко, исследуя, пробуя на вкус. Изуна отвечала — неумело, робко, но отвечала. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Я хочу тебя, — сказал он хрипло. — Но не так, как раньше. По-другому. — Как? — спросила она, хотя знала ответ. — Как женщину. Которая носит моего ребёнка. Которая... которая стала нужна мне больше, чем победа. Изуна смотрела на него и видела — он говорит правду. Впервые за всё время — чистую, неприкрытую правду. — Тогда покажи, — прошептала она. — Покажи, каково это — быть нужной не как трофей.

***

Он раздевал её медленно. Словно боялся разбить. Касался губами каждого шрама, каждого синяка, каждой метки, оставленной войной на её теле. Целовал грудь — уже не кусая, а лаская языком, обводя соски, от чего Изуна выгибалась и тихо стонала. — Ты красивая, — шептал он между поцелуями. — Самая красивая из всех, кого я видел. — Врёшь, — выдохнула она. — Нет. Твои шрамы — это твоя история. Твои слёзы — это твоя сила. Твоё тело — это храм, который я осквернил, но теперь хочу молиться в нём. Она не знала, откуда в нём эти слова. Может быть, ночь делала его другим. Может быть, ребёнок. Может быть, что-то ещё, чему нет названия. Когда он вошёл в неё, это было не похоже ни на одну из предыдущих ночей. Медленно, глубоко, глядя в глаза. Он двигался так, словно боялся причинить боль, словно она была сделана из стекла. — Сильнее, — прошептала она, обхватывая его ногами. — Я не сломаюсь. — Я боюсь не сломать тебя. Я боюсь... потерять. Она притянула его к себе, впилась в губы поцелуем, и он наконец позволил себе отпустить контроль. Они двигались в унисон, как никогда раньше — не враги, не насильник и жертва, а мужчина и женщина, связанные чем-то большим, чем ненависть. Когда Изуна кончила, она закричала — громко, не сдерживаясь. И её крик смешался с его хриплым стоном, когда он излился в неё, прижимая к себе так сильно, что, казалось, хотел слиться в одно целое. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые телами. Тобирама гладил её по голове, целовал в висок, и Изуна чувствовала, как по щекам текут слёзы. — Почему ты плачешь? — спросил он тихо. — Потому что... потому что я больше не знаю, кто я, — прошептала она. — Я не воин. Не пленница. Не жертва. Кто я теперь? Он приподнялся на локте, посмотрел ей в глаза: — Ты — мать моего ребёнка. Ты — женщина, которую я... к которой я... Он запнулся, не в силах произнести это слово. — Которую что? — спросила она, затаив дыхание. — К которой я привязан сильнее, чем к собственной жизни, — выдохнул он. — Я не знаю, как это называется. Но это здесь. — Он прижал её руку к своей груди, туда, где билось сердце. — Здесь. Изуна смотрела на него и видела — за этой бронёй, за холодом и жестокостью, прячется живой человек. Такой же израненный, как она. Такой же одинокий. — Я не прощу тебя за те ночи, — сказала она тихо. — Никогда. — Я и не прошу. — Но я... я хочу попробовать. Быть с тобой. Пока это не разрушит нас. Он поцеловал её в лоб: — Этого достаточно.