Часть 6

Она ушла. Каваки остался в своей пустой квартире, и впервые тишина давила на него не как защита, а как проклятие. Он слышал ее голос: «Я хочу, чтобы ты меня видел». Он пытался, но не мог. Он разучился видеть кого-то, кроме себя и своей боли. Прошла неделя. Он не выходил, почти не ел. Перед глазами стояла ее слеза. Он вспомнил, как она впервые появилась в его жизни — маленький солнечный зайчик, который не боялся темноты. Он вспомнил, как она приносила ему еду, а он швырял ее на пол. Как она сидела под дверью. Как глупо сказала про лягушку, пытаясь скрыть смущение. Как улыбалась. Господи, как она улыбалась. Он убил эту улыбку. На восьмой день он встал, оделся и вышел. Он не знал, куда идет, но ноги сами принесли его к полю за околицей. Там росли подсолнухи. Огромные, желтые, тянущиеся к солнцу. Они напоминали ему ее. Каваки нарвал огромный букет. Колючие стебли царапали руки, но он не замечал. Он прижал цветы к груди и пошел к ее дому. Он нашел ее в саду за домом. Она сидела на скамейке, обхватив колени руками, и смотрела в никуда. Королева лежала у ее ног. Она похудела, осунулась, стала почти прозрачной. Каваки остановился в нескольких шагах. Она подняла голову, и в ее глазах мелькнуло удивление, сменившееся болью. — Зачем ты пришел? — голос осип. Он шагнул вперед и молча протянул ей подсолнухи. Огромный, неуклюжий сноп, который заслонял его лицо. Химавари смотрела на цветы, потом на него, и не понимала. — Что это? — Ты говорила, я тебя не вижу, — его голос был хриплым, срывающимся. Он никогда в жизни не говорил так много и так трудно. — Я... я не умею по-другому. У меня внутри нет ничего, чтобы дать тебе. Только это... — он кивнул на подсолнухи. — Ты сказала, что хочешь, чтобы я тебя видел. Я вижу. Я увидел, когда ты ушла. Там стало... пусто. Еще пустее, чем было. Он опустился перед ней на колени. Прямо в траву, не заботясь о гордости. Поднял на нее глаза. В них больше не было пустоты. В них была боль. Настоящая, живая, его собственная боль. — Я не знаю, что такое любовь. Меня не учили. Меня учили ненавидеть, выживать, терпеть. Но когда ты рядом, мне... теплее. А когда ты ушла, я замерз. Прости меня. За все. За то, что ломал тебя. За то, что не видел. Если ты прогонишь, я уйду. Но я хочу... попробовать. Научиться видеть. Если ты позволишь. Химавари смотрела на него. На его колени на траве, на его сломанный, хриплый голос, на подсолнухи, которые он сжимал так, будто они были единственным, что у него осталось. Она видела его шрамы на руках, его трясущиеся пальцы. Он был сломан. Так же, как и она сейчас. Слезы потекли по ее щекам, но впервые за долгое время это были не слезы боли. Она протянула руку и коснулась его щеки. Он зажмурился от этого прикосновения, будто оно причиняло ему физическую муку. — Ты правда хочешь научиться? — прошептала она. — Правда. Она взяла подсолнухи, поставила их рядом на скамейку, а потом обвила его шею руками и притянула к себе, уткнувшись носом в его макушку. — Тогда учись, — сказала она сквозь слезы. — Я подожду. Я всегда умела ждать. Каваки обнял ее в ответ. Впервые по-настоящему, не для того, чтобы взять, а чтобы удержать. Чтобы не дать уйти. Он прижимал ее к себе, вдыхал запах ее волос, и чувствовал, как внутри, там, где была только пустота, начинает прорастать что-то новое. Что-то теплое и живое. Как подсолнух.