Звонок, в который он так и не позвонил

Каин Паркер не знал, почему стоит у дома Мэй Паркер в Форест-Хиллз в половине одиннадцатого вечера во вторник. Уходя из квартиры Питера, он сказал себе, что едет домой. Дом — понятие относительное для человека, у которого его нет; домом была любая крыша, переулок или заброшенное здание, которое он занимал на ночь. Он сказал себе, что разговор окончен, что Питер сказал всё, что нужно было сказать, и продемонстрировал всё, что нужно было продемонстрировать, и что дрожь в руках Каина рано или поздно пройдёт, и он вернётся к тому, чем был: сломанным клоном с костяными жалами и пустотой там, где раньше было паучье чутьё. Вместо этого ноги принесли его в Куинс. К дому, в котором он никогда не бывал. К двери женщины, которую никогда не встречал. Мэй Паркер. Тётя Мэй. Незыблемая точка отсчёта для незыблемой точки отсчёта. Он едва не ушёл трижды. Стоял на тротуаре — метр девяносто с лишним, изрезанный шрамами мужчина в чёрной толстовке, с немытыми волосами ниже плеч, из тех людей, кого соседи фотографируют и шлют в общий чат со словом «подозрительный» и несколькими вопросительными знаками. Его рука зависала над звонком. Отступала. Зависала снова. Снова отступала. Он не знал, почему он здесь. И это была тревожная часть. Каин Паркер всегда знал, почему делает то, что делает. Он убивал, потому что убивать было эффективно. Он дрался, потому что для драки и был создан. Он покидал Хьюстон, и Мексику, и Паутину, потому что остаться означало привязаться, а привязаться означало потерять, а он уже достаточно потерял. Но Питер. Сегодня Питер держал его за горло. Одной рукой. Без усилия. И Каин — тот, кто убил патриарха Наследников, кто дрался с Карнажем в четырёх схватках, кто прорезал войско Королевы Пауков, словно бумагу, — не смог сдвинуть руку Питера ни на миллиметр. И к двери Мэй его привела не сила. А мягкость. То, как Питер поставил его на пол. Будто ставил стекло на полку. Будто Каин был чем-то хрупким. Будто Питер боялся его сломать. Никто и никогда прежде не боялся сломать Каина. Дверь открылась. Каин не звонил. Он был в этом уверен. Его рука всё ещё висела в нескольких дюймах от кнопки. Но дверь открылась сама собой, потому что Мэй Паркер пережила десятилетия близости к самой опасной жизни в Нью-Йорке, не зная об этом, и инстинкт, что хранил её, — инстинкт, оставлявший окна незапертыми, лишние тарелки на столе и вопросы незаданными, — этот инстинкт знал, когда на её крыльце стоит тот, кому нужно войти. Она была меньше, чем он себе представлял. Метр пятьдесят семь, может быть. Седые волосы заколоты. Очки для чтения сдвинуты на лоб. На ней был кардиган, который выглядел старше Каина, и держала она книгу — какой-то детектив в мягкой обложке, из тех, где на обложке кот, — и она смотрела на него снизу вверх так, как смотрят на бродячую собаку: с осторожностью и состраданием в равной мере. Её взгляд прошёлся по его лицу. Шрам на левой щеке. Длинные спутанные волосы. Челюсть. Глаза. Что-то мелькнуло за её выражением. Узнавание — не его, но чего-то в нём. Генетическое эхо. Лицо Питера, нарисованное кем-то, кто был зол. Черты Питера, перекроенные болью. — Чем могу помочь? — спросила она. — Я… — Голос Каина прозвучал не так. Слишком низко. Слишком хрипло. Он смягчил его — или попытался. — Я друг Питера. Мэй изучала его три полные секунды. Три секунды, ощущавшиеся как сканирование. Будто она читала его биографию сквозь кожу. Потом отступила в сторону и шире открыла дверь. — Заходите. Я как раз заварила чай.