Часть 4

      Аврора удалилась, но проследить за ней было довольно просто — бедняжка не нашла в себе сил уйти далеко, прошла лишь один пролет лестницы вверх и села у ног медной статуи, настолько старой и некрасивой, что даже непонятно было, стоит ли фигура лицом или спиной.       Адам остановился парой ступенек ниже, выждал несколько мгновений, слушая горькие рыдания женщины, набрался смелости и поднялся на один уровень с ней.       — Мено Аврора...       — Ах!.. — она испуганно вскинула глаза на него, но из-за слез, видимо, ничего не видела; макияж на ее лице собирался комочками и пачкал платье.       — Меня зовут Адам, — представился он, делая еще один маленький шаг вперед. — Я пришел поддержать...       — Жених Ханны!       — Да, — признал он, чувствуя непонятный укол стыда в груди, — жених...       — Не подходи ближе! Я тебе ни за что не поверю! — воскликнула Аврора. — Не поверю человеку, который думает, что можно влюбиться по переписке!..       — Что ж, наверное, это правда характеризует меня не лучшим образом, — признал Адам, немного негодуя на столь неудачно выбранную легенду. — Но Аврора, это ведь не значит, что меня не стоит слушать...       — Ты пришлый! — с угрозой сказала девушка, достала из складок платья невесть каким образом там сокрытые темные очки и нацепила на лицо, хотя ее рыданий за стеклами уже было не скрыть. — Уходи к своей Ханне!       — Я знаю, что вас постигло ужасное горе...       — Ничего ты не знаешь!       — А вот и знаю, причем куда больше, чем вы думаете, — неосторожно сказал Адам, и даже через очки было видно, что для Авроры эти слова стали почти признанием вины. Ну конечно, Адам или Ева, не имеет значения, главное, что чужак... — Я знаю, что Богемия имела для вас огромное сентиментальное значение, но все же иногда приходится отпускать прошлое...       Он позволил себе опустить колено на постамент статуи, касаясь брюками холодных медных ножек, и Аврора заметно напряглась, а не сбежала, наверное, лишь потому, что поверила в виновность этого странного человека и хотела выведать что-нибудь еще.       — Иногда вещи становятся для нас заменой ушедших людей, — мягко сказал Адам, надеясь, что она станет слушать его достаточно долго, чтобы уловить мысль. — Но такой суррогат чужого присутствия способен продлить скорбь до неприличных сроков...       — Да? — перебила Аврора гордо. — И сколько же, по вашему, "прилично" скорбеть? Где можно ознакомиться с нормативами, в каких правовых актах?       — Я бы сказала... пару лет? — предположил Адам, легко игнорируя все колкости, помня до сих пор выражение глаз, спрятанных за очками. — Да, пара лет — вполне достаточный срок. Но уж точно не всю жизнь! Это ведь получается, что умерла не только ваша мать, что умерли двое... Вы должны жить, ради вашего отца, ради памяти вашей матери...       — Памяти? Памяти! Какой еще памяти?! Прошло уже шестнадцать лет! Шестнадцать лет!.. Я почти не помню ее лица, практически не могу вспомнить голоса, — Аврора вскочила, дрожа от ярости, как фурия, и даже простерла к Адаму руки, но не отважилась ударить или схватить. — Когда у меня ее отобрали, мне было всего десять, десять, понимаешь, ты, бессердечный мужик?! И если поначалу мне казалось, что я вижу ее рядом, что я могу ощущать ее прикосновения и замечать ее лицо в каплях дождя, то с каждым годом эти чувства все притуплялись и притуплялись, пока не исчезли полностью, пока не растворились... Говоришь, это будто умерли двое? А двое и умерли! Кто я такая? Аврора? Ха-ха-ха! Да ничего подобного! Меня звали Черифера, да отец решил, что его дочери не подходит древнее имя. Да и что я говорю, отец? Мэр Восса! Ну какой он мне отец? Абсолютнейшее, полнейшее никто, не связанный со мной ни каплей крови! Словно умерли двое!.. Моя мать до сих пор жива в Богемии, и когда я вижу ее, когда держу ее на руках, мне кажется, что я слышу те сказки, что она нашептывала мне, о птичке, что подумала, будто лимон это яйцо, о говорящей машинке, что оказалась попугаем... Мама жива, это Черифера погибла, и больше не вернется... Черифера... Нет! Нет больше на свете девушки с таким именем!..       Она упала обратно, больно стукнувшись о рыжую медь, и Адам схватил ее за плечи, даже сам не понимая, что делает; в нос ударил сладковатый запах духов и лака для волос, щеку царапнули жесткие от укладки пряди, под ладонями трепетало и разрывалось живое женское сердце.       — Ты так говоришь, словно человека определяет имя, хотя на самом деле в имени нет ничего, и сколько не смотри на буквы Авроры и Чериферы, тебя не разглядишь, — ласково произнес Адам. — Умерла? Куда там! Осталась жить, цвести и пахнуть, продолжила идти вперед по дороге времени, изучая этот мир, дрожа, любя, лелея и ненавидя. Ты можешь быть разной, Аврора, ты можешь быть любой, Черифера: дочь мэра, хозяйка Богемии, подруга, сказительница, гостья, красавица, уродина, нищенка, кто знает, кто еще? Но какой бы ни была, какое бы платье ни носила, каким бы именем ни называлась, ты все равно останешься самой собой, той девушкой, что потеряла мать, но обрела отца, той, что обожала Богемию, а затем утратила, и...       В Авроре что-то дрогнуло, и Адам почувствовал неладное; а затем и услышал:       — Ева?..       Можно было рассмеяться, начать отпираться, сделать вид, что она с ума сошла, раз решила, что рыжий юноша и миниатюрная брюнетка — одна и та же персона; но все это показалось каким-то жалким и бессмысленным. Дрогнули крылья, тело пронзил свет, разделяя плоть на волокна и сшивая их в новую форму; костюм стал немного великоват.       — Прости, в этот раз я тебя действительно обманула.       — Ева, — Аврора сняла очки и вгляделась в знакомое лицо, положила руки на щеки, — хелиптера...       — Да, хелиптера. Понятия не имею, где и как моя мать нашла себе такое создание в любовники, и уж точно не понимаю, как смогла забеременеть, — Ева улыбалась в ответ на прикосновения и усиленно смаргивала слезы. — Она-то точно хелиптерой не была, она была обычной женщиной. Наверное, потому и сдала меня в монастырь, решив, что так будет лучше. И знаешь, это ведь не мое имя тоже — когда родители отказываются от своих отпрысков в пользу Абети Аинай, орден часто нарекает их как-то иначе. Только как меня на самом деле звали, я уже не помню. Мама очень редко звала меня по имени. Все чаще: "Эй" или "Иди сюда"...       Аврора подалась вперед, стукнулась лбом о лоб Евы и спросила, тихо и скорбно:       — Ты взяла Богемию?       — Нет, — легко ответила та. — Не я. Но думаю, я догадалась, кто.       — И ты можешь вернуть мне ее?       — До этого момента я не была уверена, стоит ли. Вдруг бы эта утрата пошла тебе на пользу. Вдруг бы ты сумела жить дальше, — Ева вздохнула, пытаясь наполнить себя воздухом и вместе с его легкостью ощутить и легкость в теле. — Но сейчас, наверное, я все-таки так не думаю. Наверное, Богемия должна вернуться к хозяйке.       — У меня кроме нее ничего не осталось, ни дома, ни других вещей, — лепетала Аврора. — Я жить иначе не могу. Не умею жить иначе. Если только ты можешь помочь, Ева, ради Абети...       Поминать богиню было совсем не обязательно — Ева бы и так не отказала в помощи; но раз уж прозвучало имя покровительницы, отступить уже точно нельзя. Поправив на носу Авроры темные очки, она взяла ее за руку и повела обратно, вниз, на лестницу, в торжественный зал, сделавшийся еще более торжественным, душным и пьяным; остановилась у стола регистраторки, все еще не выпуская мелко подрагивающей руки из своих пальцев, громко спросила:       — Ханна?       — Это же она! — шептались люди, и многие были готовы поверить, что сошли с ума, и глаза их обманывают. — Та самая! Монастырская! Почему в мужском костюме? Почему в костюме Адама?       Забыла измениться обратно, дура! Впрочем, сейчас это было уже не столь важно.       — Ханна!..       — Ушла твоя Ханна, — сообщила Саша любезно, сверля Еву гневным и ядовитым взглядом. — Сразу, как только ты, переодетая в парня, убежала...       Ушла! Как же так? И как же Ева не догадалась, что это произойдет, как могла оставить ее одну?       — Ева? — тихо окликнула Аврора. — А Ханна, она... она при чем?       — Абсолютно точно ни при чем, — заверила Ева, крепче сжимая запястье бедной девушки. — Но нам с тобой срочно надо на кладбище.       Гости благотворительного вечера роптали, возмущались, переглядывались, но все же расступались почтительно перед двумя бегущими девушками. Интересно, был ли среди них мэр, и отпустил ли он вот так спокойно свою дочь с женщиной, которую все единогласно посчитали жестокосердной воровкой?.. Не важно, главное, что Аврора поддалась и спешила за своей судьбой; во внутренний дворик, мимо фонтана, на улицу, на площадь, сквозь площадь, в переулочки и проходики, сложную систему вен и артерий, способную в конце концов довести до кладбища...       Снаружи уже стояла глубокая ночь, и Ева сама удивилась, как же время прошло так быстро, но благодаря свету газовых гигантов дорогу было легко найти даже без фонарей. К тому же, словно предчувствуя такую развязку, Ева хорошо запомнила путь, по которому они с Ханной шли к ратуше; и вскоре темноту прорезали черные пики ограды, рядом с которыми небрежно приткнулся ухоженный домик некромантессы. Окна погашены. Значит, уже...       На воротах кладбища висел внушительный массивный замок, не то защищающий покой мертвых, не то охраняющий живых; Ева схватилась за решетку, дернула, слушая лязг металла, оглянулась на Аврору и покачала головой.       — Не думаю, что у тебя есть ключ.       — Ключ от кладбища найдется только у Ханны.       Ну, как удобно-то! Эта бедная девушка у них что, и за смотрительницу тоже?       Времени размышлять не было, и Ева взмахнула крыльями. В спине захрустело — уже давно она не двигала ими так много, как в этот день; затем тело дернуло вверх, неровно, неловко, будто толчками, и Ева едва сумела не напороться глазницей на оградные пики. Аврора стояла с раскрытым ртом, явно не веря своим глазам, хотя уже и знала правду; на землю мягко ложились темно-фиолетовые перья.       — Спокойно, — посоветовала Ева, наклоняясь к девушке. — Доверься мне.       Она схватилась за теплые, немного влажные подмышки Авроры, присыпанные хрустким на ощупь тальком, и дернула ее вверх, как нашкодившую кошку; обеим захотелось смеяться, но обстановка не располагала.       Для хелиптеры, так редко использующей крылья, поднять чужой вес вместе со своим оказалось задачкой нешуточной, и в успехе этой затеи наверняка должна была поучаствовать Абети Аинай собственной персоной; перед глазами все белело от натуги, мышцы спины ныли и едва ли не рвались, руки одеревенели за пару минут; тем не менее, поджав ноги к животу, Аврора успешно пересекла ограду, даже не порвав платья, и мягко опустилась, после чего поймала измученную Еву уже к себе на руки.       — Молодец, — похвалила она. — Теперь мы на кладбище посреди ночи, и что может быть лучше?       — А склепы у вас тут есть? — вместо ответа спросила Ева, тяжело дыша.       — Склепы... найдутся, — взгляд Авроры стал напряженным. — Хотя их немножко... У нас люди скромные...       — А у семьи мэра?       — Само собой, — дрогнул голос, и глаза потухли, — у его семьи есть...       — Показывай! — приказала Ева. — И скорее!       Они побежали по влажной холодной земле, по рядам крестов, булыжников и статуй, каждая из которых несла в себе воспоминание о настоящем живом существе, когда-то создававшем уникальный пестрый мирок вокруг себя, чтобы в итоге довольствоваться маленьким ящиком и скромным надгробием, пока на то же место не положат следующего несчастного. Те, кому от предков достались склепы, могли рассчитывать на большее, и Аврора остановилась возле красивого серого домика с колоннами, крыльцо которого спускалось ниже уровня земли, а у тяжелых металлических дверей покоились вазоны с кустами живых роз; на золотой табличке были начертаны имена покоящихся здесь людей, почти так же, как ратуша несла на себе напоминание о выдающихся членах Восского общества; и для самой Авроры здесь наверняка тоже выделили место.       — Что это такое? — растерянно спросила бедная девушка, прижав руки к сердцу. — Почему замочек на земле?       Ева сбежала вниз по ступенькам, схватилась за влажные створки двери и распахнула, выпуская в ночь легкий свет переносного фонаря и нескольких маленьких свечек.       — Ханна!..       Уже сверху все было видно, а все-таки Ева сочла нужным спуститься, и Аврора послушно следовала за ней, лишившаяся дара речи, растерянная и потрясенная. На полу склепа кругом было выставлено несколько горящих свечей, пламя которых мелко танцевало из-за гуляющих по старым каменным стенам сквозняков; в центре этого круга стоял какой-то флакон с наскоро сваренным отваром, судя по запаху, используемым для создания некроконструктов, и Ева заметила, что отвар разлит по полу определенным нарочитым образом, но будто бы не вошел в контакт ни с какими душами. Ханна, все еще в своем пышном цветочном платье, но растрепанная, бледная и испуганная, стояла чуть в стороне, приложив руку к крышке гроба, и в пальцах этой руки сжимала кукольное горло, а во второй — маленький кусочек красного мела. Пятна мела остались на ее платье, на кукле, на волосах и на полу вокруг, и выглядели как кровь, молчаливо свидетельствуя о бесчисленном количестве попыток, которые некромантесса уже успела предпринять этой ночью.       — Ева, — в ужасе произнесла преступница. — Аврора...       — Богемия!.. — Аврора сразу узнала свое сокровище, бросилась вперед, роняя свечи, врезаясь в неудачно подвернувшиеся под руку гробы; запахло паленым шифоном с платья, но даже в своем безумии эта женщина сумела сообразить, что происходит, и наступила на загоревшийся подол туфлей.       Ханна вжалась поясницей в гроб и выставила вперед руку.       — Не подходи! — приказала она. — Не подходи, или Богемия пострадает!       Забавно, но именно эта угроза показалась Еве особенно бесчеловечной; а Аврора неожиданно рассмеялась:       — Послушай, я же не совсем ненормальная! Кукла не может пострадать.       — Ах, правда? Бесполезный кусок чулок! — воскликнула Ханна в ярости, взмахнув Богемией. — Ничего не получается! Почему не получается? Ах, наи возьми!       И в сердцах швырнула куклу на пол, у своих ног, и тут же наступила на нее всей подошвой туфли; раздался хруст, показавшийся всем зловещим.       — Зачем?! Зачем ты это сделала? — Аврора упала на колени и потянулась к кукле; Ханна отчетливо занесла ногу для пинка, но побледнела до зелени и опустила. — Для чего тебе Богемия?!       Ева вышла вперед, осторожно избегая свечей.       — Чтобы открыть дверь в Навь.       — Навь?! Да что моя бедная кукла может иметь общего с...       — Ева! Послушай! — Ханна простерла вперед руки, в отчаянии, в мольбе, и пришлось окружить свое сердце самым надежным доспехом, чтобы не поддаться и не простить ей все. — Ты же видела, что с этой набитой тряпкой что-то не так! Тогда, в ресторане, ведь ты заметила, как она меняется...       Аврора подтянула куклу к себе и жалобно всхлипнула, рассматривая, что осталось от той после жестокого обращения похитительницы; Ева поежилась, вспоминая предыдущий вечер.       — Да, но мы, возможно, принимали желаемое за...       — У нее меняются черты лица! Меняется взгляд! Я это видела! Я подумала, а что, если дух матери Авроры все еще сидит в этом плюше...       Сквозняк услужливо бросил в распаленное лицо Ханны холод, и Еве самой показалось, что кто-то коснулся ее плеча холодной рукой; но зато в голове воцарилось удивительное спокойствие.       — Глупости, Ханна. Дух не может войти в неодушевленный предмет. Но когда люди очень сильно привязываются к чему-то, они способны делать эти вещи совершенно своими, так что у окружающих эта штучка станет прочно ассоциироваться с владелицей, и иногда нам может казаться, что вещь обрела сознание...       — Аврора тоже это знает! Она говорила, что мать все еще в... — Ханна опустила пылающие глаза на бедную девушку, сжимавшую в руках единственную подругу. — Я была уверена, что с помощью Богемии смогу открыть дверь в Навь... и все обо мне узнают... и я стану великой, богатой, успешной некромантессой...       — Дверь в Навь не откроется для живой, — мрачно констатировала Ева. — А в итоге ты еще и меня подставила... Зачем? За что?       Глаза Ханны наполнились слезами, и броня на сердце дала брешь.       — Прости меня, пожалуйста, я знаю, что поступила с тобой дурно. Ты замечательная девушка, отличный юноша, и я бы ни за что и никогда не подвела другого человека под суд... Но у меня был один-единственный шанс заполучить эту дрянную куклу. Один-единственный, второго такого может и за всю жизнь не выдаться! И тебя бы защитил сан... Так я себя успокаивала. И ведь я не выдала тебя, когда нащупала на твоей руке браслет, я тогда с таким облегчением подумала, что ты спасешься!.. А Аврора... а ей все равно давно уже пора повзрослеть...       Последние слова заставили Аврору вспыхнуть яростью, ощутимой даже в воздухе; она вскинула голову, пронзая обидчицу пылающим взглядом, медленно вытянула руки, в которых держала несчастную Богемию, и прошипела, как змея:       — Погляди сама, что ты у меня украла, сука.       Капрон порвался, видимо, разорванный твердым каркасом, который Ханна раздавила ногой; теперь из куклы торчали плюш и проволока, а еще — волосы, настоящие человеческие волосы, темные, до сих пор блестящие. И не только: в прядях виднелось что-то белое.       — Мерзость! — воскликнула Ханна, отбегая в сторону. — Гадость! Что это?       — Ее волосы. Ее зубы. Ногти. И кости, — перечисляла Аврора мрачно. — Сложенные в фарфоровый футляр и зашитые внутрь Богемии. После того, что с ней сделали, хоронить было практически нечего, мне удалось собрать лишь какие-то кусочки, которые я принесла с собой в детский дом. Мясо пришлось снять, оно бы сгнило, но воспитательницы разрешили мне оставить вот это, тем более, что на местном кладбище останки все равно нельзя хоронить — мы не из этих мест.       Еву тоже замутило, а Ханна вообще выглядела так, словно ее сейчас вырвет, демонстрируя удивительную для некромантессы слабость желудка.       — И ты всю свою жизнь носила с собой...       — Когда Богемия рядом, — Аврора прижала голову куклы к щеке, — мне кажется, что рядом мама...       — А мне кажется, что я сейчас упаду в обморок! И если даже этого недостаточно, чтобы открылась Навь...       Обе замолчали, каждая переживая свое горе, пусть их чувства и не могли идти ни в какое сравнение. Ева внимательно посмотрела сперва на Аврору, молча ронявшую слезы над куклой, затем на Ханну, тоже бесшумно рыдающую, осознающую свою дальнейшую судьбу после произошедшего; по полу растекался воск от горящих свечей, кладбище было тихо.       Надо что-то придумать.       — Ханна, — мягко заговорила Ева, — ты поступила низко, но Абети Аинай учит нас прощать...       Абети Аинай этому не учила, но именно под ее именем настоятельница монастыря пропагандировала свои взгляды на мир, и Ева давно их переняла и впитала.       — Никто не знает, что это сделала ты. Я при всех сказала на вечере, что ты здесь ни при чем. Пусть продолжат считать меня виноватой. Аврора, ты можешь вернуться к своим, сказать, что отобрала Богемию в честном бою, и все забудется...       Женщины уставились на нее, то ли не понимая, то ли не веря своим ушам.       — Ну, я просто хочу, чтобы все закончилось малой кровью... Ханна не желала зла, она была ослеплена своим честолюбием, а я...       — Если ты думаешь, что я так просто закрою на произошедшее глаза, то ты такая дура, что я и поверить в это не способна, — холодно произнесла Аврора. — Я немедленно сообщу страже.       — Кража реликвии — это серьезно, но если реликвия — тряпичная кукла со стоимостью в пару обсидиановых крон, то серьезного наказания не последует.       — Конечно, — усмехнулась Аврора. — А как же браслет?       Браслет!       — Из личной сокровищницы мэра. Бриллиантовый браслет. Принадлежал его жене. Он все еще у тебя, Ханна?       — У меня, — осознала Ева. — Ты никогда не докажешь, что украла Ханна.       — А мне и не нужно доказательство, — прямо сказала Аврора. — Я дочь мэра, и нам с отцом не составит труда найти причину, по которой эта женщина закончит в темнице. Но вот тебе я зла не хочу. Верни ей браслет, и пусть преступница получит то, что заслужила.       — Она права, — вторила Ханна. — Преступница... что заслужила... Уходи, Ева! Уходи, пока есть такая возможность. Я и так уже втянула тебя в эту драму, не хочу, чтобы тебе пришлось еще страдать.       Ева кротко улыбнулась — как часто священнице приходится страдать за других!.. — и мягко скользнула в сторону, вырастая между Авророй и Ханной как неприступная стена.       — Ты справедлива в своем гневе, Аврора, но я верю, что у тебя доброе сердце, — ласково сказала Ева. — И верю, что Ханне искренне жаль за свершенное — я видела, как переменилось ее лицо, когда ты вошла в торжественный зал, как она не могла и глядеть в твою сторону...       — Воровке нет прощения!       — Прощения не нужно, но как насчет милости? Давай заменим темницу... изгнанием?       — Ева, нет! — перепугавшись, Ханна прильнула к ее спине и прижала лоб к колючим пчелкам на пиджаке. — Не надо! Я боюсь! Лучше в яму, чем в неизвестность...       — Ты некромантесса, Ханна. В любом городе для тебя найдется работа, ведь люди везде умирают, правильно? С твоим ремеслом ты без труда устроишься где-нибудь в таком же замечательном месте, где тебя станут уважать...       — Но я не могу! Но я боюсь! Но я...       Аврора распахнула шире глаза, опустила истерзанную куклу мягко на пол у своих ног и выпрямилась, величественная, гордая и ужасающая, как воплощенное правосудие.       — Да будет так, — прошептала она. — Не думай, дорогая, что в темнице тебе было бы комфортно. Я употребила бы все свои силы на то, чтобы сделать твое существование таким же ужасным, как мое. Но ты любишь Восс, я знаю. И пожалуй, нет для тебя судьбы хуже, чем изгнание.       Ева стояла прямо, хотя и чувствовала, как несчастная девушка за ее спиной залилась слезами и осыпала обеих обидчиц — обидчиц? — жестокими упреками. Аврора, не теряя достоинства, подобрала куклу и плавно направилась к выходу их склепа, бросив на прощание:       — Завтра в шесть отходит утренний поезд. Сразу после того, как он покинет платформу, в дом Ханны придут стражники, и если она все еще будет там, ей не поздоровится. Как и любому другому человеку или не-человеку, оказавшемуся поблизости.       — Я не знала, что ты можешь быть такой холодной, — заметила Ева задумчиво, хотя и без осуждения.       — Я тоже не знала, — признала Аврора с легкой горечью, — но никогда не поздно познать себя.       И растворилась в ночи, унеся с собой то, что осталось от Богемии и от своей скорби.