Глава 4. Привычка дышать

Первые три дня после смерти Ринку Мэллори не снимал кольцо. Он вообще ничего не снимал — даже не раздевался, кажется. Лежал на диване в той же одежде, в которой узнал, смотрел в потолок и сжимал левую руку. Ровная линия на кольце стала его навязчивым кошмаром и единственной реальностью одновременно. На четвёртый день пришлось встать. Закончилась еда. Закончилась вода. Организм требовал чего-то, что Мэллори теперь считал бессмысленным. Он вышел в магазин как зомби — серый, небритый, с провалившимися глазами. Люди шарахались. Он не замечал. В голове крутилась только одна мысль: «Надо вернуться быстрее. Вдруг он позвонит?». А потом память включала тормоза. И Мэллори останавливался посреди улицы, потому что ноги отказывались идти дальше. Он не позвонит. Он никогда больше не позвонит. Первая ночь дома после того, как пришлось выйти в люди, стала началом ада. Мэллори лёг спать в час ночи, вымотанный до состояния овоща. Провалился в сон быстро — слишком быстро, без сновидений, в чёрную пустоту. А в три пятнадцать проснулся. Резко. С бьющимся сердцем. С рукой, уже сжимающей кольцо. —Ринку, — Выдохнул он в темноту, не открывая глаз,— Ты как? Всё нормально? Тишина. Он открыл глаза и поднёс руку к лицу. Ровная линия. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознание пробилось сквозь сонное сознание. Несколько секунд, в течение которых Мэллори успел подумать: «Спит. Просто спит. Сейчас успокоится, и линия зашевелится». Не зашевелилась. И никогда не зашевелится. Мэллори сел на кровати и замер. В комнате было темно, только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы. Он смотрел на кольцо, на эту проклятую ровную полоску, и чувствовал, как внутри разрастается что-то холодное и липкое. Он лёг обратно. Закрыл глаза. В четыре тридцать проснулся снова. —Ринку? Ровная линия. В шесть утра он уже не ложился. Сидел на кухне, пил холодный кофе и смотрел в стену. Рука сжимала кольцо. Линия была ровной. Он знал, что так будет всегда. И ком вставал в горле. Прошла неделя. Две. Месяц. Привычка не исчезла. Она въелась в подкорку, стала частью нервной системы, таким же рефлексом, как дыхание. Мэллори просыпался каждую ночь. В три, в четыре, в пять. Иногда чаще. Иногда — каждый час. Рука сама тянулась к кольцу, глаза сами открывались, мозг сам формулировал вопрос: «Ты жив?». Ответ всегда был одинаковым. Ровная линия. Иногда Мэллори ненавидел себя за это. Лежал и думал: «Прекрати. Его нет. Ты знаешь, что его нет. Зачем ты проверяешь? Зачем ты мучаешь себя?». Но тело не слушалось. Тело продолжало жить по старому расписанию, словно Ринку всё ещё был где-то там, в своей квартире, спал и дышал, и сердце его билось ровно и спокойно. Только оно не билось. Никогда больше. И не был он в своей квартире. И не будет. Днём Мэллори искал Ринку в вещах. Он перебрал все фотографии — тысячу раз. Читал старые переписки, пока не выучил их наизусть. Слушал голосовые сообщения, которые Ринку когда-то присылал по любому поводу и без. «Я купил тебе ту дурацкую кружку с котами» «Опять дождь, я промок, но ты не радуйся, я уже дома» «Спокойной ночи, Мэл. Не скучай» Он засыпал под эти записи. Просыпался — и включал снова. Голос Ринку заполнял пустоту в квартире, создавал иллюзию, что он рядом. Что он просто вышел в магазин и скоро вернётся. Иногда Мэллори ловил себя на том, что разговаривает с пустотой. —Представляешь, этот придурок на работе опять опоздал. Ты бы посмеялся — Сегодня дождь. Ты бы сказал, что я должен сидеть дома — Я скучаю. Ты где? Ответа не было. Только ровная линия на кольце. Агрессия приходила волнами. Иногда Мэллори ненавидел весь мир. Людей на улице, которые смеялись, — как они смеют, когда Ринку больше нет? Пары, держащиеся за руки, — почему им можно, а им с Ринку нельзя? Врачей, которые не спасли, — хотя он знал, что врачи в Токио делали всё возможное. Но себя он ненавидел больше всего. —Ты мог поехать с ним, — Шептал он себе в пустой квартире,— Ты мог быть рядом. Ты мог хотя бы увидеть в последний раз. А ты просто сидел здесь и смотрел на кольцо. Как последний трус. Он бил кулаками в стену, пока костяшки не начинали кровоточить. Кричал в подушку, пока не садился голос. Рвал вещи, которые напоминали о Ринку, — а потом судорожно, с истерикой, собирал их обратно, потому что не мог выбросить. Кольцо на пальце всё так же светилось ровной линией. Мёртвой. Вечной. Однажды ночью, в очередной приступ ярости, Мэллори попытался снять кольцо. Он дёргал его, крутил, пытался стащить — но оно не поддавалось. Сидело на пальце так плотно, будто приросло. Мэллори кричал, бил рукой о стену, пытался разбить проклятый металл — бесполезно. Кольцо оставалось целым. Линия оставалась ровной. Он рухнул на пол и завыл. По-волчьи, страшно, отчаянно. —Отпусти меня, — Хрипел он, глядя на кольцо,— Отпусти, слышишь? Ты меня убиваешь. Ты меня каждый день убиваешь. Я не могу больше смотреть на это. Я не могу! Кольцо молчало. Оно ничего не могло сказать. Оно просто было — напоминанием, свидетелем, могильной плитой на пальце. Мэллори уснул на полу, сжимая левую руку. Утром он проснулся и первым делом посмотрел на кольцо. Ровная линия. —Ты жив? Ответа не было. Проходили месяцы. Мэллори научился жить с этим. Не принимать, не смиряться — просто существовать параллельно с болью. Он ходил на работу, разговаривал с людьми, даже иногда улыбался. Но стоило ему остаться одному — маска падала. Он всё так же просыпался по ночам и смотрел на кольцо. Всё так же проверял пульс, которого не было. Всё так же ловил себя на мысли, что Ринку просто вышел и скоро вернётся. Всё так же ненавидел себя за эту надежду. Друзья говорили: «Тебе нужно жить дальше». Врачи говорили: «Это посттравматический синдром, вам нужна терапия». Родные говорили: «Он бы не хотел, чтобы ты так мучился». Мэллори слушал, кивал и возвращался домой. К кольцу. К ровной линии. К привычке дышать в ритме сердца, которое больше не билось. Потому что он не умел иначе. Потому что за полтора года дружбы и любви его тело научилось жить в унисон с чужим сердцем. И теперь, когда это сердце остановилось, Мэллори сам превратился в живого мертвеца. Он дышал. Он ходил. Он говорил. Но внутри у него была та же ровная линия, что и на кольце. Вечная тишина.