ХХІІ. Перейти Рубикон

༺✧⚠︎✧༻

Я сижу в своём кабинете, перелистывая документы по Эпису, которые теперь официально принадлежат мне, но вместо привычного удовлетворения от контроля чувствую только раздражение — глухое, липкое, направленное непонятно на кого именно. На Ча Ён? На себя? На ситуацию, которая выходит из-под моего контроля каждый раз, когда в ней появляется она? Угрюмо смотрю на строки отчётов, но не вижу цифр — вижу, как она лежит подо мной на льду, как её губы были слишком близко, как она сказала «ладно» с той интонацией, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание. Идиот. Я откидываюсь на спинку кресла, сжав пальцы на стакане с виски, и делаю глоток, будто это способ заглушить мысль, которая возвращается снова и снова: Ты позволил ей уйти. Дверь открывается без стука. Я даже не поднимаю взгляд — уже знаю, кто это. — Председатель, — раздаётся голос Мён Хи, спокойный, деловой, как всегда, — я принесла документы на подпись. Я лениво протягиваю руку, принимая папки, но прежде чем открыть первую, она добавляет, чуть тише: — И ещё… аналитики передали, что со стороны президента наблюдается движение. Пока неясно, что именно, но активность усиливается.       Я киваю, делая ещё один глоток и позволяя холодной логике наконец вернуться на своё место. — Это всё? — Да… но… — она делает короткую паузу, и этого достаточно, чтобы я всё-таки поднял на неё взгляд, — не знаю, будет ли вам это интересно, учитывая, что адвокат Хон больше не работает на Вавилон, но наши люди сообщили, что сейчас она находится в ресторане и, судя по данным, со своим… молодым человеком.       Я давлюсь виски, резко кашлянув и уставившись на неё так, будто она только что сказала нечто абсурдное. — Что?! — голос срывается чуть резче, чем я планировал.       Мён Хи мгновенно отступает на шаг назад, явно предпочитая держаться на безопасном расстоянии. — Вы не расслышали или это... риторический вопрос?       Тишина после этого в кабинете становится настолько плотной, что её можно резать ножом. Я медленно поднимаюсь с кресла, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее и абсолютно иррациональное. — Молодым… человеком?.. — повторяю, почти не веря в собственные слова. Мён Хи уже тянется к двери. — Я отправлю вам её местоположение, председатель. До свидания. И исчезает быстрее, чем я успеваю что-либо сказать. Несколько секунд я просто стою, глядя в пустое пространство перед собой, а затем вдруг срываюсь на тихий, почти истерический смех. — Молодой человек… — качаю головой, проводя рукой по волосам, — Ча Ён, ты, видимо, совсем не заботишься о жизни этого парнишки…       Стакан остаётся на столе. Документы — нетронутыми. Всё. С меня хватит. Достаточно. Я уже направляюсь к выходу, не утруждая себя лишними размышлениями, потому что прекрасно понимаю — сейчас я снова влезаю в неприятности. И, что самое раздражающее… Мне даже не хочется этого избегать. Потому что если там она — значит, я всё равно туда поеду.

༺✧⚠︎✧༻

Я стою у широкого панорамного окна, медленно проводя пальцами по холодному стеклу, за которым город дышит ровно и спокойно, будто совершенно не подозревает, что уже через час этот ритм собьётся, сорвётся, захлебнётся в чужих играх и чужих амбициях, которые никогда не заканчиваются тихо. Позади меня — кабинет отца, наполненный тяжёлой, давящей тишиной, в которой даже воздух кажется гуще, чем обычно, и я чувствую его взгляд раньше, чем слышу голос. — Её так и не нашли, — говорит он спокойно, будто речь идёт о неудавшейся сделке, а не о человеке, которого он хотел сломать.       Я медленно оборачиваюсь, скрестив руки на груди, и чуть прищуриваюсь, разглядывая его лицо, на котором нет ни раздражения, ни злости — только привычная, холодная сосредоточенность, от которой у неподготовленных людей подкашиваются ноги. — Не нашли… или не смогли удержать? — мягко уточняю, чуть склонив голову, и уголок моих губ едва заметно дёргается вверх.       Папа не отвечает сразу, лишь делает глоток своего напитка, будто обдумывает, стоит ли вообще тратить слова. — Это уже не имеет значения, — наконец произносит он, отставляя стакан, — у меня есть план получше. Я делаю шаг ближе, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое, почти азартное любопытство, потому что если отец говорит «получше», значит, кому-то в ближайшее время станет очень плохо. — Настолько получше, что ты позволил ей уйти? — спрашиваю я, изучая его реакцию. — Настолько, — коротко отвечает он, и в этом одном слове слишком много уверенности, чтобы сомневаться. Я слегка наклоняю голову, разглядывая его внимательнее, и тихо усмехаюсь: — И что же это за план, который должен заставить Хан Сока нервничать? — спрашиваю почти лениво, но внутри уже собираю возможные варианты, перебирая их один за другим. Президент смотрит на меня, и на мгновение в его взгляде мелькает что-то почти одобрительное, будто ему нравится, что я думаю в нужном направлении. — Скоро увидишь. Конечно. Именно так он всегда и делает — не даёт ответов, а бросает их, как кость, чтобы ты сам догадался, если достаточно умён.       Я уже открываю рот, чтобы продолжить, но в этот момент тишину разрезает звук его телефона. Отец не спешит брать трубку, как будто заранее знает, что услышит, и только спустя секунду отвечает, поднеся телефон к уху. — Да, — его голос становится ещё ровнее, ещё холоднее, — да, подготовьте всё… через час начинаем. И он тут же сбрасывает вызов. Я не задаю вопросов. Мне уже не нужно, потому что в этот момент всё становится на свои места слишком чётко, слишком ясно, словно кто-то включил свет в комнате, где до этого было лишь смутное предчувствие. Государственное давление. Публичный удар. Финансовое удушение. Он не будет бить Хан Сока напрямую. Он ударит по фундаменту. Я медленно выдыхаю, снова поворачиваясь к окну, но теперь город за стеклом выглядит иначе — не мирным, а… обречённым на бурю, которая уже запущена и которую никто не сможет остановить. — Значит, началось… — тихо произношу, больше для себя, чем для него.       Где-то глубоко внутри меня расползается знакомое ощущение — не страх, нет, страх здесь не выживает, — а предвкушение, густое, тёмное, почти вязкое, как кровь, которая вот-вот прольётся. Потому что я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие «планы получше». Это не просто удар. Это демонстрация. Это публичная казнь, растянутая во времени. И в центре этого — Вавилон. Хан Сок. Ча Ён. Я закрываю глаза на мгновение, позволяя этой мысли окончательно оформиться. — Начинается настоящая резня… — едва слышно шепчу, чувствуя, как по спине пробегает холодок, который на самом деле не холод, а чистое, обнажённое возбуждение от масштаба происходящего. И самое интересное в этом всём даже не то, кто победит. А то, кто больше пострадает.

༺✧⚠︎✧༻

Я замечаю этот ресторан ещё с улицы — не потому что он кричит о себе яркой вывеской или показной роскошью, а наоборот, из-за той самой тихой уверенности, которая обычно присуща местам, не нуждающимся в рекламе. Тёплый свет мягко льётся из высоких окон, приглушённо подсвечивая силуэты людей внутри, и на секунду мне кажется, что я смотрю не на ресторан, а на какую-то тщательно выстроенную иллюзию спокойствия, в которую мне, возможно, сейчас стоит нырнуть, хотя бы на один вечер. Внутри всё оказывается ещё… изысканнее, чем я ожидала. Высокие потолки, мягкий свет, будто разлитый в воздухе, столы, расставленные так, словно между ними оставили пространство не для удобства, а для приватности, чтобы каждый разговор оставался только между теми, кто за ним сидит. Тонкий аромат чего-то сладкого и пряного витает вокруг, едва уловимый, но цепляющийся за ощущения, как воспоминание, которое невозможно сразу распознать. — Ну как тебе? — голос Мин Хёка звучит рядом, и я перевожу взгляд на него, слегка улыбнувшись. — Ты привёл меня не просто в ресторан, — медленно произношу, оглядываясь ещё раз, — ты привёл меня в место, где люди, судя по всему, платят за то, чтобы их удивляли. Он тихо смеётся, явно довольный произведённым эффектом, и чуть наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол. — Именно, — говорит он, понижая голос, будто делится секретом, — здесь не просто подают еду, здесь играют с восприятием. Вкусы, ощущения, эмоции… всё немного выходит за привычные рамки. — Звучит опасно, — прищуриваюсь, беря в руки меню, но почти сразу откладываю его обратно, потому что уже понимаю: сегодня я не выбираю. — Не переживай, — улыбается он мягче, — я уже заказал кое-что интересное. Думаю, тебе понравится. Посмотрим… Я откидываюсь на спинку стула, позволяя себе расслабиться чуть больше, чем планировала, и на какое-то время разговор уходит в более лёгкое русло — мы обсуждаем какие-то совершенно незначительные вещи, смеёмся над случайными историями, сидим, чувствуя как плавно идёт разговор. Через некоторое время к нашему столу подходит официант, аккуратно ставя перед нами изящный поднос. На нём — маленькие стеклянные капли, каждая из которых будто светится своим оттенком, переливаясь в мягком свете зала, и рядом с ними лежит широкая чёрная атласная лента. — Вот оно, — с лёгким азартом говорит Мин Хёк, наклоняясь ближе, — главное блюдо вечера. Я поднимаю бровь, скользя взглядом от капель к ленте. — Ты сейчас серьёзно собираешься меня ослепить? — Временно лишить одного чувства, чтобы усилить остальные, — поправляет он с улыбкой, — правила простые: я завязываю тебе глаза, даю попробовать одну из капель, а ты угадываешь вкус… и цвет. По ощущениям. — По ощущениям? — тихо усмехаюсь, — Ты явно переоцениваешь мои способности. — А я думаю, ты справишься, — его голос становится мягче, почти уверенным, — просто доверься ощущениям. Довериться… Я на секунду замираю, но затем всё же киваю, чуть наклонив голову вперёд. — Ладно. Но если это окажется чем-то отвратительным, я тебя не прощу. — Рискну, — смеётся он тихо. Я чувствую, как ткань касается моего лица — прохладная, гладкая, почти невесомая, когда он аккуратно завязывает ленту, и мир вокруг мгновенно исчезает, оставляя меня один на один с тишиной, звуками и… собой. — Готова? — слышу его голос ближе, чем раньше. — Уже жалею, но давай, — отвечаю, чуть улыбнувшись. Первая капля касается моих губ, и я осторожно пробую её, позволяя вкусу раскрыться. Сладкий. Яркий. Сочный. — Клубника, — говорю почти сразу, чувствуя, как уголки губ поднимаются, — и… красный. Тёплый, насыщенный. — Вау, — слышу его удивление, — это было слишком легко. — Не расслабляйся, — тихо смеюсь. Следующая капля — более кислая, свежая, почти холодная. — Лимон… салатовый, — морщусь, но всё равно улыбаюсь. — Ты явно хороша в этом, — смеётся он.       Мы продолжаем. Малина — розовый, мягкий, игривый. Мята — зелёный, прохладный, почти звенящий. Что-то горьковатое, тёмное — возможно, кофе или шоколад, и я на секунду задумываюсь, позволяя вкусу задержаться дольше. — Чёрный… или очень тёмный коричневый, — произношу медленно. — Почти, — тихо говорит он, и в его голосе слышится искреннее восхищение. Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри становится… легче. Как будто этот странный, почти детский эксперимент на мгновение отодвинул всё остальное — мысли, напряжение, воспоминания. Почти всё. — Итак, — говорит Мин Хёк спустя несколько секунд, — какой вкус тебе понравился больше всего? Я замираю. На секунду. Пытаюсь вспомнить ощущения и перебираю их внутри. — Я… — начинаю, но не успеваю договорить.       Где-то в глубине зала раздаётся резкий, напряжённый голос, который мгновенно разрывает эту аккуратно выстроенную атмосферу: — ВНИМАНИЕ! РЕСТОРАН ЗАМИНИРОВАН! ВСЕМ СРОЧНО ПОКИНУТЬ ПОМЕЩЕНИЕ!

༺✧🎶Blind Eyes Red — MINNIE🎶✧༻

И мир вокруг взрывается. Шум. Крики. Резкое движение стульев, шаги, голоса, паника, которая поднимается мгновенно, как волна. Я резко напрягаюсь, инстинктивно поднимая руки к лицу, но не могу снять ленту. — Ча Ён, подожди, я сейчас… — начинает Мин Хёк, но его голос обрывается.       Потому что в этот момент чья-то рука резко хватает меня за запястье. Не с той стороны. Не Мин Хёк. Что за.. Я дёргаюсь, сердце срывается в бешеный ритм, паника мгновенно захлёстывает сознание, потому что я ничего не вижу, только чувствую чужое, дерзкое, слишком уверенное прикосновение. — Отпустите меня немедленно! Какое вы имеете право?! Кто вы вообще так…       Я не успеваю докричать последнее слово, ведь в следующий миг этот наглый человек притягивает меня к себе и... ...Впивается в мои губы жадным, голодным поцелуем. Что..       Я вдыхаю через нос, уже готовая оттолкнуть извращенца, но вместе с воздухом вдыхаю приятный, до боли знакомый запах мужского парфюма. Замираю, когда мужчина заводит ладонь за мою шею, притягивая меня к себе ближе. Узнаю этот напор, этот поцелуй, эти губы, эту внушительную фигуру, этого мерзавца.. Чан Хан Сок. Узнаю и в это же мгновение... расслабляюсь. Буквально расплываюсь в его обьятиях, приоткрываю губы, пуская, принимая его поцелуй, ныряя в него с головой и ощущая лёгкую улыбку председателя, когда он понимает, что я узнала его. «Итак, какой вкус тебе понравился больше всего?» Вот он — вкус, который мне нравится больше всего. Вкус власти. Цвет... опасности и дикого желания. Вижу его с закрытыми глазами. Клянусь. Вокруг нас шум, паника, поспешные отдаляющиеся шаги, хаос, но мы не замечаем всего этого. Сейчас мы — единственное, что существует. Единственное, что имеет значение. Люди, спешащие спастись не понимают, что.. Настоящий хаос не то, от чего они бегут. Хаос — это мы. Опасный, всепоглощающий, всеобьемлемый. Я вскрикиваю, отрываясь от губ мужчины, когда он одним движением хватает меня на руки. — Мерзавец! Слышу его тихий смешок, когда бизнесмен куда-то направляется. Он ещё раз подкидывает меня, перехватив удобнее, и я испуганно цепляюсь руками за его шею, чертыхнувшись. Да ты издеваешься.. Возвращаюсь в реальность только когда Хан Сок садит меня на что-то прохладное и глянцевое. Мне понадобилось пол секунды, чтобы осознать, что это высокий капот его кадиллака, а ещё через секунду я осознаю, что дыхание мужчины снова касается моих губ, и, перед тем как послать всё к чертям, я уже в своём стиле бодаю его лбом, чтобы он отодвинулся и не мешал моему разуму здраво мыслить. Пока председатель цыкает после столкновения лбами, я быстро снимаю с лица ленту, открыв глаза. Щурюсь от света фар, но фокусирую взгляд на его лице, когда бизнесмен упрямо возвращается в моё пространство. — Пусти, — говорю, когда его ладони прижимают мои к капоту по обе стороны от меня, чтобы я не могла отодвинуться или убежать от него. — Можно подумать, тогда ты уйдёшь, — читает он мои мысли, — Я прекрасно почувствовал, как ты расслабилась в моих обьятиях, дорогая.       Сжимаю челюсть от такого открытого вызова моему смущению. — Как ты нашёл меня? — спрашиваю, зная, что это слишком глупый вопрос, ведь уверена, что он меня из-под земли достанет, если понадобится. — А как ты посмела пойти на свидание? — парирует он в ответ. — Так же, как и ты посмел предьявить мне, что я женщина лёгкого поведения. — напоминаю ему нашу ссору и то, что я до сих пор в обиде за его оригинальные предположения.       Хан Сок хмурится, когда отвечает уже тише предыдущего: — Я такого не говорил. — Но ты об этом думал. — стою на своём.       Теперь он — искреннее раскаяние, скрытое за сплошным отчаянием. — Единственное, о чём я думал, — говорит он почти шёпотом, — так это о том, что плевать, как далеко я убегу, как сильно ты будешь пытаться скрыться от меня — ты везде, где бы я ни был. Ты — всё, что я вижу в последнее время. Быть одержимым тобой, это как попасть в ловушку, из которой я не выйду живым, Ча Ён. Но я никогда ещё так глубоко не чувствовал себя дома, как сейчас, потерявшись в тебе.       Замираю, не веря в то, что услышала только что. Открываю рот, но не могу выдавить и слова, да и не нужно, ведь Хан Сок, решивший расставить всё по местам, продолжает: — Я идиот, Ча Ён. Ведь позволил себе выключить логику и слепо сделать выводы, обвиняя тебя во лжи. Я так стал зависим от тебя, что, увидев видео, сразу же подумал о худшем, но это не оправдание, и поэтому..       Он замолкает, обдумывая дальнейшие слова, после чего смотрит мне прямо в глаза. — Пожалуйста, прости меня. — говорит тихо, но искренне.       Я замираю, не веря в происходящее. Кажется, он впервые за всю жизнь просит у кого-то прощения. Немыслимо. — Я даже подумать не мог, что ты ни с кем до меня не... была. — он запинается, и я впервые вижу в его глазах что-то похожее на смятение, — Ты всё время думала, что отдала мне свой первый раз, и в итоге, когда узнала правду, я обвинил тебя в... худшем. Прости.. Что-то внутри меня патокой расплывается, обволакивая каждую клеточку меня желанием простить ему всё на свете, такой он.. — Милый. — Что? — растерянно бормочет мужчина. Я хмыкаю. — Ты слишком милый, стажёрчик. — Это... значит, что ты простила мне? — почти с надеждой спрашивает он.       Я тихо смеюсь. Наблюдаю за его лицом, всегда таким серьёзным и уверенным. Лицом, которое сейчас выглядит... иначе. Кардинально. Ты и правда нуждаешься во мне, председатель. В начале своего плана я планировала стать неотьемлемой частью его жизни, но даже и подумать не могла, что... настолько. «...— Ты собираешься сделать себя необходимой. — Я собираюсь сделать так, чтобы мысль избавиться от меня казалась ему поражением...» Так и случилось. Только теперь эта же мысль является поражением и для меня. Мы оба влипли так, как вообще не планировали. Винченцо меня убьёт, когда узнает правду.       Вместо ответа на вопрос Хан Сока я медленно приближаюсь к его лицу своим. Да. Точно убьёт. Но я бы была лгуньей, если бы сказала, что меня сейчас это волнует больше, чем магнетизм мужчины напротив, чьи губы находятся почти в миллиметре от моих.       Хан Сок замирает, и, кажется, думает сейчас о том же, что и я. О митинге. О секунде, в которой мы оба неистово хотели оказаться ближе, чем сейчас.       Я аккуратно кладу ладони ему на шею, поглаживая большими пальцами выразительную челюсть. Почти закрываю глаза, когда он шепчет мне в губы: — Пожалуйста, только не делай так, как сделала в машине. Это снится мне в кошмарах..       Я опять не сдерживаю тихого смеха. Да. Слишком милый. А после, стирая все его опасения, наконец-то мягко касаюсь его губ своими, утопая в долгожданном поцелуе. Его губы отвечают сразу — не резко, не так, как тогда, в ресторане, где всё было жадностью и вызовом, а глубже, тише, но от этого только опаснее, потому что в этом поцелуе больше нет борьбы, нет попытки что-то доказать — только честное, оголённое чувство, которое мы оба слишком долго прятали за словами, угрозами и бесконечными играми. Я чувствую, как его ладони, всё ещё удерживающие моё тело у капота, постепенно теряют ту жёсткость, с которой он не давал мне сбежать, и становятся… другими — тёплыми, осторожными, будто он до сих пор не до конца верит, что я не исчезну в следующий момент, не растворюсь, как делала это раньше, оставляя его наедине с собственными мыслями и злостью. Я чуть сильнее сжимаю пальцы на его шее, ощущая, как под ними напрягаются мышцы, как он едва заметно выдыхает мне в губы, и это дыхание сбивает мой собственный ритм окончательно, стирая остатки логики, плана, здравого смысла. Председатель целует уже глубже, сильнее, и его ладони сжимают меня крепче, как будто он больше не собирается отпускать. И я не хочу, чтобы отпускал. Ни сейчас. Ни потом. Потому что впервые за всё это время мне не нужно себя останавливать, не нужно выбирать между разумом и чувствами. Я уже выбрала. Его. И, кажется, он это чувствует — в том, как углубляет поцелуй, в том, как притягивает меня ближе, в том, как его дыхание сбивается, когда он отрывается всего на секунду, чтобы посмотреть на меня так, будто окончательно понял: я не исчезну.       В этом взгляде слишком много всего, что нельзя выразить словами. Всё, через что мы прошли. Недоверие. Злость. Подозрения. Бесконечные попытки перехитрить друг друга. И между всем этим — почти случайные моменты, в которых мы были… настоящими. Его губы медленно отстраняются от моих, будто он не разрывает поцелуй, а с усилием отпускает что-то, к чему не имел права так быстро привязаться, и на долю секунды между нами повисает тёплая, почти ощутимая тишина, наполненная дыханием, которое мы всё ещё делим на двоих. Я не отодвигаюсь, не прячу взгляд, наоборот — остаюсь так же близко, позволяя нашим лбам почти соприкасаться, чувствуя, как его дыхание скользит по моим губам, как его пальцы всё ещё удерживают меня, но уже не из упрямства, а… из нежелания потерять этот момент. Я скольжу взглядом по его лицу, будто впервые рассматриваю его так близко — не как противника, не как председателя, не как угрозу, а как человека, который только что сказал мне, что не может без меня. И, чёрт возьми… я верю. Поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом, и в нём больше нет ни привычной холодной насмешки, ни опасной игры, ни расчёта, к которому я так привыкла — только чистое, оголённое чувство, от которого внутри становится тихо и одновременно слишком громко. Мы смотрим друг на друга так, будто впервые действительно видим, без масок, без ролей, без попытки выиграть, и в этой близости, в этой честности есть что-то почти пугающее… и до невозможности правильное.       Мужчина еле заметно улыбается, и в его глазах начинают блестеть отголоски звёзд, сияющих от мыслей, которые он прокручивает в голове сейчас. — Почему так смотришь? — с интересом рассматриваю эти отголоски, пытаясь прочесть их. — Ты мне нравишься, Ча Ён. — отвечает Хан Сок, тихо, почти шёпотом.       Я прикусываю губу, скрывая радость от его слов. Провожу пальцами по его щеке, почти неосознанно, и это прикосновение выходит нежным, честным, настоящим. В этот момент слова кажутся чем-то лишним, почти грубым, способным разрушить ту тонкую, едва уловимую тишину, которая вдруг возникает между нами после его признания. Я просто смотрю на него. А потом медленно, почти неосознанно подаюсь вперёд, и наши лбы соприкасаются. Закрываю глаза, чувствуя, как внутри наконец-то становится спокойно, как будто весь шум, весь хаос последних дней отступает куда-то далеко, оставляя только тепло его присутствия и ровное, тихое дыхание, которое я чувствую кожей. Хан Сок не двигается. Не говорит. Просто остаётся рядом, и в этом молчании больше смысла, чем во всех наших предыдущих разговорах. На секунду мне даже кажется, что мир действительно может остановиться.. Но, конечно, не может. Резкий звук телефона разрезает этот момент, как нож. Хан Сок тихо цыкает, будто раздражён не столько звонком, сколько тем, что его выдернули именно сейчас, и, не сразу отстраняясь от меня, достаёт телефон, всё ещё оставаясь слишком близко. — Да, — его голос мгновенно меняется, становится собранным, холодным, тем самым, которым он управляет империями.       Пауза. Я открываю глаза, наблюдая, как его взгляд постепенно темнеет. — Докладывай. Голос Мён Хи я не слышу, но по выражению его лица понимаю: новости плохие. Очень. — Государственное расследование… — повторяет он медленно и челюсть сжимается сильнее,— Резервный фонд тоже активирован?.. Понятно.       Он скалится, окончательно возвращаясь в роль председателя. — Подними юридический отдел, срочно. Свяжись с нашими людьми в комиссии, пусть блокируют процесс на уровне процедур. Финансовый департамент — немедленно пересчитать ликвидность, подготовить обходные схемы. И передай аналитикам: я хочу полный отчёт по источнику утечки в течение часа. Пауза. — И, Мён Хи… — его голос становится тише, но от этого только жёстче, — если это его ход, значит дальше будет хуже. Подготовьте людей. Бизнесмен сбрасывает звонок. На несколько секунд просто замирает, будто собирая мысли, а потом возвращается ко мне, уже другим — тем самым Хан Соком, которого боится весь рынок. Но я всё равно вижу под этим… его. Мужчина аккуратно берёт меня за талию, помогая слезть с капота, и ставит на землю перед собой. — Похоже, президент решил поиграть в кошки-мышки… по-взрослому, — говорит он с лёгкой усмешкой, в которой больше угрозы, чем иронии.       Я делаю вдох. Вот оно. — Хан Сок… — Да? — он сразу переводит на меня взгляд. — Я знаю, как решить это. Он замирает. Не перебивает. Просто смотрит — внимательно, цепко, будто уже понимает, что сейчас услышит что-то важное. — Я копала под него последние дни, — начинаю спокойно, — и нашла кое-что… интересное. Его схемы. Они почти зеркальные твоим. Мужчина прищуривается. — Объясни. Я делаю шаг ближе, поднимая голову к его лицу. — Те же офшоры. Те же подставные компании. Те же цепочки владения через посредников. Только оформлено это как государственные программы. Он делает ровно то же самое, что и ты… только прикрывается властью. Тишина становится плотнее. — И что ты предлагаешь? — его голос тихий, но в нём уже появляется интерес. Я смотрю ему прямо в глаза. — Дай мне доступ к твоей системе. К реальным данным Вавилона. Он напрягается. Логично. — Ты сейчас просишь меня отдать тебе компромат на самого себя? — Я прошу тебя... довериться мне и моему задуму, — отвечаю спокойно, не отводя взгляда, — потому что это единственный способ остановить его. Пауза. Я продолжаю, уже чётче: — Я беру часть информации. Не всё. Только то, что нужно. Передаю её Винченцо.       Имя повисает в воздухе. — Он начнёт бить по связям, думая, что рушит Вавилон. Но цепочки выстроены так, что они ведут к президенту. К его схемам. К его фондам.       Я вижу, как в глазах Хан Сока начинает складываться картина. — В итоге, — делаю шаг ещё ближе, почти шёпотом, — он сам себя подставит. Своими же инструментами. — То есть… — медленно произносит он, — Винченцо будет думать, что уничтожает меня… — А на деле будет уничтожать его, — заканчиваю я.       Председатель долго смотрит на меня. Слишком долго. — И ты хочешь быть посередине этого? Играя моего врага? — тихо спрашивает. — Я уже там. И уже начала играть твоего врага на публику, — спокойно отвечаю. Ещё секунда. — Доверься мне, Хан Сок, — говорю мягче, но твёрдо, — и я помогу тебе победить его.       Он отводит взгляд. Впервые за всё время. Думает. Долго. Серьёзно. А потом тихо выдыхает. — Мне нужно время до утра. Я киваю. — Хорошо. Буду ждать. Он чуть склоняет голову, будто принимает это, а затем открывает дверь машины. — Поехали. Я отвезу тебя. Мы едем молча. Но это молчание уже другое — не напряжённое, не чужое, а… наполненное. Когда машина останавливается у моего дома, я отстёгиваю ремень и уже собираюсь выйти, но на секунду задерживаюсь, повернувшись к нему. — Это ты так решил узнать, где я живу? — с лёгкой усмешкой спрашиваю. Он хмыкает. — А вдруг я и без этого знал? — Ага. Конечно, — тихо смеюсь. Открываю дверь, но перед тем как выйти, всё же оборачиваюсь ещё раз. — Спокойной ночи, Ча Ён, — говорит Хан Сок мягко. Я смотрю на него секунду дольше, чем нужно. — И тебе. И выхожу. Но впервые за долгое время не чувствую, что между нами осталась недосказанность. Только… ожидание.

༺✧⚠︎✧༻