ХХІІІ. Граница полного доверия

༺✧⚠︎✧༻

Я вхожу в ночной зал заседаний, не замедляя шага ни на секунду, и уже по тому, как резко выпрямляются люди за длинным столом, как затихают обрывки разговоров и как напряжение в воздухе становится почти осязаемым, понимаю — они чувствуют то же, что и я: надвигающуюся катастрофу, которую нельзя игнорировать, нельзя переждать, можно только встретить лицом к лицу и, если повезёт, переломить. — Начинаем, — бросаю коротко, не тратя время на формальности, и экран за моей спиной оживает, вспыхивая графиками, юридическими уведомлениями, потоками цифр и цепочками активов, которые ещё час назад казались непоколебимыми, а теперь медленно, но уверенно начинают осыпаться под давлением чужой воли. Президент не просто сделал ход — он запустил механизм, рассчитанный на эффект домино, где каждое следующее падение ускоряет предыдущее, превращая аккуратную атаку в лавину, способную похоронить под собой даже такую структуру, как Вавилон. И именно это он сейчас и пытается сделать. Я прохожу вдоль стола, не садясь, позволяя взгляду скользить по лицам — юристы, финансисты, аналитики, каждый из которых сейчас ждёт указаний, и, чёрт побери, правильно делает, потому что в этой комнате есть только один человек, который будет решать, кто выживет, а кто — нет. Я. — Юридический отдел, — начинаю, останавливаясь у края стола и опираясь ладонями о холодную поверхность, — немедленно подаёте встречные иски на блокировку расследования по процессуальным нарушениям. Давите на сроки, на несоответствия, на любую мелочь, которая даст нам хотя бы несколько часов. — Финансы, — перевожу взгляд, — перекидывайте ликвидные активы через третьи счета. Всё, что может быть заморожено — выводите. Сейчас же. Не завтра. Не через час. Сейчас. Голоса срываются на быстрые, напряжённые ответы, пальцы стучат по клавиатурам, телефоны начинают разрываться от звонков, и зал, который секунду назад был на грани паники, превращается в чётко отлаженный механизм, где каждый знает своё место и свою задачу. — Аналитика, — добавляю уже тише, но от этого только жёстче, — мне нужно понять, куда он поведёт резервный фонд. Не куда он его поставил. Куда он его поведёт дальше. И если вы не найдёте ответ — я найду людей, которые смогут. Я выпрямляюсь, чувствуя, как напряжение внутри меня не уходит, а только концентрируется, превращаясь в холодную, расчётливую злость, которая помогает мыслить быстрее, точнее, жёстче. Ча Ён. Мысль о ней всплывает внезапно, почти не к месту, но я не отталкиваю её, наоборот — цепляюсь, потому что именно сейчас понимаю: если она права… если её теория о схожести схем подтвердится… Это не просто атака. Это ловушка. — Приостанавливаем цепную реакцию, — говорю уже спустя какое-то время, когда на экране начинают появляться первые признаки стабилизации, когда красные линии перестают стремительно падать вниз, — не даём ему ускорить процесс. Нам не нужно выигрывать сейчас. Нам нужно не проиграть.       И это, чёрт побери, получается. Не полностью. Не идеально. Но достаточно, чтобы лавина, которую он запустил, замедлилась, потеряла скорость, перестала быть мгновенной смертью и превратилась… в угрозу, с которой можно работать. — Продолжайте мониторинг, — бросаю напоследок, уже направляясь к выходу, — любые изменения — докладывать мне лично.       Дверь за моей спиной закрывается, отрезая шум, голоса, напряжение, оставляя меня в коридоре, где наконец можно позволить себе один короткий, глубокий вдох. Мы удержались. Пока что. Коридор встречает меня холодным, почти стерильным светом, в котором каждый шаг отзывается глухим эхом, будто само здание ещё не отпустило напряжение, в котором мы все провели последние часы, цепляясь за цифры, отчёты и чужие ошибки, как за спасательный круг, способный удержать на плаву то, что уже начинало уходить под воду. Я иду медленно, не потому что не могу быстрее, а потому что впервые за долгое время позволяю себе не бежать, не давить, не требовать — просто двигаться вперёд, чувствуя, как адреналин постепенно уходит, оставляя после себя тяжёлую, вязкую пустоту, в которой слишком легко начинают всплывать мысли, от которых я обычно успешно избавляюсь работой. Город за лобовым стеклом расплывается в тёмные, текучие линии, неоновые огни скользят по стеклу, как блики на воде, и я веду машину почти на автомате, не замечая ни светофоров, ни редких прохожих, ни того, как медленно сменяются кварталы — потому что всё моё внимание, вопреки здравому смыслу, упрямо возвращается к Ча Ён, будто это единственная точка притяжения в этом городе, в этой ночи, в этой войне, которая с каждой минутой становится всё опаснее. Я сжимаю руль сильнее, чувствуя, как под пальцами напрягается кожа, потому что мысль, которая до этого казалась лишь теоретической, вдруг начинает обретать форму, становясь слишком реальной, слишком близкой — реестр. Тот самый, который может уничтожить меня быстрее, чем любой внешний враг. Тот самый, который я... думаю отдать ей. Доверяя тебе, я… становлюсь слабее. Эта мысль звучит внутри не как страх — как факт, от которого невозможно отвернуться, сколько бы я ни пытался обернуть его в расчёт, стратегию или необходимость. Я иду по лезвию, остро ощущая под ногами эту тонкую грань, за которой уже нет контроля, нет гарантий, нет привычной уверенности в том, что я всегда на шаг впереди. Один неверный шаг — и я сорвусь. Один её выбор — и всё, что я строил, рухнет. Если реестр окажется у тебя, ты будешь решать, кто победит в этой войне. И это не преувеличение, не метафора — это чистая, холодная истина, от которой почему-то не становится легче. Хитрая, острая, умная женщина, в руках которой окажется власть, не имеющая границ, способная перевернуть расстановку сил одним движением, одним решением, одним… настроением. Я усмехаюсь почти бесшумно, глядя вперёд, в эту тёмную дорогу, которая вдруг начинает казаться слишком символичной. Власть тебе подходит. Не как украшение. Не как инструмент. Как что-то врождённое, естественное, словно вторая кожа, в которой ты двигаешься так же легко, как дышишь. Ты не учишься управлять — ты просто берёшь это и делаешь своим, будто мир изначально был создан под тебя, под твою логику, под твои правила, под твою дерзкую уверенность, которая не спрашивает разрешения. Эта женщина… создана для того, чтобы ставить таких, как я, на колени. И самое странное — эта мысль не вызывает во мне привычного раздражения, не задевает гордость, не рождает желания доказать обратное, сломать, подчинить, уничтожить. Она… заводит. Глубоко, опасно, до того предела, где разум начинает сдавать позиции, уступая чему-то более тёмному, более честному, более живому. Потому что в этой игре впервые появляется кто-то, кто не просто не боится меня — кто способен взять всё, что у меня есть, и решить, достоин ли я это сохранить. Я выдыхаю медленно, почти устало, позволяя этой мысли остаться, не отталкивая её, не пряча. Если ты решишь уничтожить меня — я позволю тебе подойти, чтобы сделать это. И, чёрт возьми, именно это делает всё происходящее таким… невыносимо притягательным. Дом встречает меня тишиной, которая обычно успокаивает, но сегодня почему-то только усиливает усталость, наваливаясь тяжёлым, вязким грузом на плечи, заставляя двигаться медленнее, чем хочется, и думать — больше, чем нужно. Я снимаю пиджак, небрежно бросая его на спинку кресла, ослабляю галстук, проводя рукой по шее, словно пытаюсь стряхнуть с себя остатки этого дня, но они, кажется, впитались слишком глубоко, чтобы исчезнуть так просто. Кровать кажется слишком мягкой, слишком спокойной для того, что происходит внутри, но тело всё равно сдаётся быстрее, чем разум, и я закрываю глаза, позволяя темноте накрыть меня. И почти сразу понимаю — это была ошибка. Сначала — звук. Глухой. Резкий. Слишком знакомый. Потом — крик. И я уже там. Комната, пропитанная страхом, запахом алкоголя и чем-то ещё… чем-то, что всегда заставляло сжиматься изнутри. Отец и мама. Рука. Удар. Снова. Снова. Нет.. Я стою, не двигаясь, как тогда, чувствуя, как внутри всё сжимается, превращаясь в ту же самую беспомощную ярость, которую я так долго пытался забыть, выжечь, уничтожить. — Хватит… — шепчу, но голос не звучит. Он не слышит. Никогда не слышал. Удар. Ещё один. Я делаю шаг вперёд, но будто вязну в воздухе, который становится густым, липким, не дающим двигаться, не дающим дышать. И в этот момент всё рушится. НЕТ! Я резко вскакиваю, хватая воздух ртом, как будто вынырнул с глубины, на которой не должно быть жизни, и только спустя несколько секунд понимаю, где нахожусь. Сердце бьётся так, словно пытается вырваться наружу. Я провожу рукой по лицу, с силой, будто это может стереть остатки сна, но ощущение не уходит. Оно никогда не уходит полностью.       Я откидываюсь назад, глядя в потолок, и впервые за эту ночь позволяю себе одну единственную, тихую мысль, которая приходит сама, без усилий. С тобой рядом мне было легче это пережить тогда..       Выдыхаю и сажусь в постели. Беру с комода телефон и захожу в сеть, чтобы хоть как-то отвлечься. Листаю безсмысленные посты чужих собак, кошек, пикников и селфи, где все кажутся просто фальшивками. Хочу выключить этот бред, но натыкаюсь на селфи Ча Ён. Хмыкаю, рассматривая его. Она, уставшая и, скорее всего, недовольная чем-то, со средним пальцем во взгляде (да, такой взгляд есть, и у Ча Ён он выходит лучше всех, клянусь вам) показывает кончик языка в камеру. Лайкаю пост, соглашаясь с её милой физиономией, которая может быть амбасадором моей жизни в последнее время, и замечаю, что девушка сейчас в сети. Смотрю на время в углу экрана и хмурюсь. Три часа ночи. И ты не спишь ещё? Я не знаю, что сейчас пошло не так, но на экране вдруг выскакивает её аватарка и....вызов. Что? Но.. Чёрт..

༺✧⚠︎✧༻

Я сижу на балконе, поджав под себя одну ногу, укутанная в мягкий плед, который постоянно сползает с плеч, будто даже он не может определиться, холодно мне или всё-таки нормально, и лениво жую бутерброд, запивая его кофе, пока город подо мной дышит ночной тишиной, редкими огнями и тем самым странным покоем, который бывает только в три часа ночи, когда кажется, что весь мир на паузе, и только ты один почему-то продолжаешь существовать. Ноутбук рядом, уже открыт, фильм поставлен на паузу на самом первом кадре, где тёмный коридор обещает что-то явно нехорошее, и я мысленно настраиваю себя на то, что сейчас буду бояться, вздрагивать, прятаться в плед и… честно говоря, просто отвлекусь от всего, что накопилось внутри за последние дни. Иногда заглядываю в телефон, чтобы посмотреть, не пересмотрел ли моё уведомление Мин Хёк. Сразу после того как Хан Сок привёз меня домой, я вспомнила о том, что оставила парня без ответов и пояснений, поэтому напечатала ему короткое: «Извини за сегодня. Мне правда очень жаль.» Других слов, которые могли бы подойти к этой ситуации, я не нашла. Боже мой, и он же видел… всё. До сих пор удивляюсь тому, что Хан Соку пришло в голову подкупить директора ресторана ради одной фразы о заминировании, чтобы выкрасть меня под шумок, не привлекая к себе внимания, и, возможно, мне даже нравится этот его поступок и не жаль тех людей, которые поверили этому бреду, но Мин Хёк явно не заслужил такого окончания вечера, поэтому моя эгоистичная пятая точка всё же чувствует хоть какую-то, но вину. Извини, друг, но мне попался самый безумный из всех мерзавцев на этом свете. Другого оправдания я, к сожалению, найти не смогу.. Я делаю ещё один укус, задумчиво жуя, когда вдруг экран телефона, лежащего рядом, загорается. Видеозвонок. Я лениво перевожу взгляд… и замираю. Что? Хан Сок? Зависаю с полным ртом, даже не сразу понимая, что происходит, а потом, будто по инерции, нажимаю «принять», всё ещё не проглотив кусок. И вот тогда я его вижу. Бизнесмен лежит в кровати. Без футболки. Волосы растрёпаны, взгляд тяжёлый, немного мутный, будто он только что вынырнул из чего-то неприятного, глубокого, и ещё не до конца вернулся в реальность. Я резко сглатываю. Слишком резко. — Ты сейчас серьёзно?.. — тяну я, пытаясь сделать вид, что абсолютно спокойна, хотя внутри что-то предательски сбивается с ритма, — Это твой новый способ нападения? В три часа ночи? Через видеосвязь? Председатель смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, будто пытается убедиться, что я правда здесь, что это не очередной обман его сознания, и только потом тихо усмехается. — А ты… — он делает паузу, прищуриваясь, — всегда так изысканно ужинаешь ночью? С бутербродом и видом, будто тебя сейчас поймали на месте преступления? Я закатываю глаза, но автоматически прикрываю рот ладонью, пережёвывая быстрее. — Не смотри, — бурчу, — ты вообще-то сам позвонил. — Я заметил, — спокойно отвечает он, но в голосе нет привычной колкости, и это… странно. Я присматриваюсь внимательнее. Слишком тихий. Слишком спокойный. Слишком… уставший. И где-то под всем этим — что-то ещё. Пауза затягивается, становится плотной, почти ощутимой, и я вдруг ловлю себя на том, что смотрю на него уже не с привычной готовностью уколоть, а… внимательнее. Чуть осторожнее. — Хан Сок… — зову я тише, и сама удивляюсь этому тону, — с тобой всё нормально?       Он не отвечает сразу. Только отводит взгляд куда-то в сторону, будто там проще найти слова, чем глядя прямо на меня. И тогда я понимаю. — Опять кошмары? — вкрадчиво спрашиваю. Мужчина замирает. Настолько, что это уже ответ. Я не давлю. Просто жду. И, кажется, именно это что-то в нём ломает. — Ча Ён… — он произносит моё имя тихо, почти неуверенно, и это звучит так непривычно, что у меня внутри что-то мягко сжимается, — можно я… Он запинается. Я даже не дышу. — Можно я приеду к тебе? Мир на секунду становится очень простым. Очень понятным. Я смотрю на него — настоящего, без защиты, без масок, без привычной уверенности, — и вдруг отчётливо понимаю: он не хочет быть сейчас один. И это… впервые. — Хорошо, — отвечаю я мягко, уже не играя, не прячась за сарказмом, — я буду ждать тебя.

༺✧⚠︎✧༻

Когда в дверь раздаётся звонок, я почему-то на секунду замираю перед тем, как открыть. Сердце ведёт себя странно. Слишком громкое, быстрое. Я делаю вдох и тянусь к ручке, открывая. Хан Сок стоит на пороге, без привычного костюма, без той холодной роскоши. Спортивные штаны и футболка. Так просто. Сейчас он напоминает мне простого мужчину, который пришёл в гости к... ну... Мы просто смотрим друг на друга. Всего несколько часов назад — его руки, его губы, его дыхание, горячий металл капота под спиной, и этот сумасшедший, невозможный поцелуй, в котором растворилось всё. А сейчас — тишина. И что-то новое между нами. Я вдруг замечаю, что он… неуверен. Настолько едва заметно, что, наверное, никто кроме меня этого бы не увидел, но я вижу, чувствую, что он впервые с той ночи доверил мне свою слабость, и от этого внутри становится неожиданно тепло. Я мягко улыбаюсь, делая шаг назад. — Заходи. Он проходит внутрь, оглядывается, будто впервые оказывается в пространстве, где нет власти, нет контроля, нет привычной почвы под ногами, а я… я внезапно не знаю, куда себя деть. Разворачиваюсь и иду на кухню, чувствуя, как щёки чуть горят. Что делать? Как вообще себя вести? — Тебе что-то приготовить? — бросаю через плечо, открывая холодильник, — Бутерброд? Чай? Кофе? Я слышу его тихий смешок. — Думаю, бутерброд подойдёт, — говорит он, явно вспоминая тот самый момент на балконе, — раз уж ты так убедительно его рекламировала. — Очень смешно, — бормочу я, но всё равно достаю ещё хлеб. Когда мы возвращаемся в комнату, я киваю на ноутбук. — Я начинала смотреть ужастик… — говорю, стараясь звучать непринуждённо, — Присоединишься, раз уж приехал? — Конечно, — спокойно отвечает он, жуя. Мы садимся на кровать. Сначала — на расстоянии. Слишком на расстоянии. Я включаю фильм, и первые тёмные сцены начинают мелькать на экране, но сидеть так неудобно, и я это понимаю сразу. И Хан Сок, видимо, тоже, потому что через несколько секунд он придвигается ближе. Я автоматически… отползаю. Щёки, даже не смейте, вашу мать.. Председатель делает паузу. Потом — снова чуть ближе. Я — снова дальше. Господи.. И в какой-то момент моя спина оказывается у самого края. — Ча Ён… — в его голосе уже слышится улыбка. — Я... просто… — начинаю я, но в этот момент нога предательски соскальзывает, и я с тихим писком теряю равновесие. Хан Сок ловит меня, ловко притягивая к себе, и в следующую секунду я уже в его руках. В его обьятиях. В его власти. Фильм продолжает идти, но мы его больше не смотрим. Господи, перестань стесняться, Ча Ён! Ты всё это время думала, что мы переспали! — Что ты… — начинаю неуверенно. Председатель тихо усмехается прямо у моего уха. — Ты стесняешься меня? Серьёзно? После всего, что делала со мной раньше? — тянет он, издеваясь. Я резко поднимаю голову к его лицу. — Чт… кт… что я делала раньше?! — запинаюсь. — Тебе напомнить, как ты лапала меня в спортзале, м-м-м? — почти урчти этот мерзавец. Щёки вспыхивают так, будто кто-то включил внутри меня аварийный режим. — Перестань… — И ты такое вытворяла, будучи дев.. — Помолчи, ради всего святого! — перебиваю и прячу лицо у него в шее, чувствуя, как горит кожа. Боже, если это его месть за всё, что я делала, то очень невовремя, чёрт побери!       Слышу, как у меня над головой мужчина тихо смеётся. Чувствую кончиком носа, как от этого вибрирует его горло, и невольно вдыхаю его приятный и уже такой привычный запах. Тебя все до ужаса боятся. Но я чувствую себя в полной безопасности. Это... приятно. Понимаю, что такие привилегии есть только у меня, и от этого улыбку так и тянет появиться на губах, а когда Хан Сок начинает мягко поглаживать меня по голове ладонью, я полностью растворяюсь в том, насколько мне комфортно с ним. Теперь его близость такая... родная и привычная, что я забываю, как всё началось, каким холодным и отстранённым был этот мужчина раньше, и мечтаю увидеть все стороны его нежности, все грани его улыбки и все оттенки его чувств ко мне. Мне так этого хочется.. Я постепенно расслабляюсь. Привыкаю к его теплу, к его рукам, к тому, что он рядом. Аккуратно выглядываю и кладу голову бизнесмену на плечо, на секунду взглянув на экран ноутбука. — Мне… ещё нужно привыкнуть, — тихо признаюсь. — Мне помочь тебе? — почти шёпотом спрашивает он. Я поднимаю голову к его лицу, сощурившись. — Интересно, как это ты соб… Хан Сок не даёт мне договорить. Просто наклоняется и целует. И в этом поцелуе уже нет той лихорадочной спешки, нет борьбы, нет игры — только тёплое, мягкое, уверенное «я здесь».       Бутоны странного трепета распускаются внутри меня, когда я снова чувствую вкус его губ, снова ощущаю его настолько близко, что сердце трепещет от наслаждения. Хан Сок на секунду отстраняется, но лишь для того, чтобы снова чмокнуть меня в губы, а потом ещё раз. И ещё. Мягко, аккуратно и так вкусно. Никогда не подумала бы, что ты умеешь быть... таким. Всегда представляла твой поцелуй жёстким, стальным, без единой эмоции, а ты... вот такой.       Мужчина слегка нависает надо мной, когда я чувствую поцелуй в щёку, медленный, тягучий. Потом в скулу, скользя к мочке моего уха и мягко прикусывая её острыми зубами. Я издаю тихий звук, похожий на стон, и тут же смущённо прикусываю губу. Чёрт, это так приятно.. Председатель опускается к моей челюсти и целует её грани. Кажется, он увлёкся, ведь и сам наслаждается тем, что сейчас делает. Я закрываю глаза, чтобы усмирить дрожащие ресницы, пока он снова возвращается в моим губам. Несколько неспешных поцелуев я принимаю с огромным удовольствием, и, когда он отстраняется, я уже не пытаюсь убежать. Смотрю на него, рассматривая тёмную радужку всегда опасных, хищных глаз. Помню, что он всё ещё не дал мне ответа, всё ещё думает, стоит ли мне доверять, но мне так хочется быть с ним рядом, что я ни за что не променяю этот миг на свою игру в отстранённость под названием «пока ты не доверишься мне». Хан Сок медленно моргает, и я вспоминаю, что он приехал, чтобы не оставаться самому, поэтому прочищаю горло. — Что тебе постоянно снится? — спрашиваю тихо, — Это один и тот же кошмар? Мужчина замирает. Долго молчит, и на секунду мне кажется, что сейчас он разорвёт нашу нить спокойствия, встанет и уйдёт, но он всё-таки говорит. — Мне снится прошлое… — его голос становится глухим, — То, где отец постоянно издевается над мамой, избивает её до полусмерти, а меня закрывает одного в подвале, заставляя всю ночь слышать её вопли и крики от боли, убеждая меня в том, что так я стану сильнее. С каждым его словом внутри у меня что-то сжимается всё сильнее, становится холодно и я в какой-то момент дёргаюсь от мурашек ужаса, бегущих по спине. — Я помню… тогда ночью ты звал её… — шепчу, чтобы голос не дрожал, — Она... ну.. — Она умерла от его руки. — кивает он едва заметно. Я не выдерживаю. Прижимаюсь к нему крепче, проводя пальцами по его груди, будто это может хоть как-то стереть то, что было. — Мне так жаль, Хан Сок… Я не хочу, чтобы он восприинимал мои слова так, будто он сам напросился на жалость, будто он слабый, и он, видимо, понимает это, ведь не отстраняется, а позволяет обнимать, и это значит больше, чем любые слова. — Всё уже в прошлом… — тихо говорит он, — Но сны почему-то не оставляют меня. Папаша приходит в гости, как бы сильно я не запирал дверь, чтобы он не вошёл.. — последние слова он говорит с ироничной злостью. Я сглатываю. — А что с ним случилось в итоге? Теперь председатель чуть напрягается. Неуверенно и тихо отвечает: — Я убил его после того, как вернулся с Америки, куда он сослал меня из-за страха.       Я поднимаю взгляд и вижу, как Хан Сок смотрит на меня. Вижу его глаза и понимаю.. Ты боишься моей реакции. Боишься показаться монстром в моих глазах. Впервые тебе не всё равно.       И тогда я просто… прижимаюсь к нему ещё ближе, касаясь его щеки ладонью и поглаживая её. — И правильно сделал, — шепчу. Сначала он смотрит на меня так, будто не верит. А потом едва заметно улыбается уголками губ, проводя рукой по моей спине. — Какая плохая девочка… — говорит он это с таким наслаждением, словно я самый лакомый его кусочек, словно я неотьемлемая часть его дьявольской души. Принимает мою тёмную сторону, ведь она ему знакома. И, чёрт побери, это так чертовски хорошо.. Мы устраиваемся удобнее. Я тяну плед на нас обоих. — Давай спать, — бормочу, устраиваясь у него под боком, — тут тебя отец не достанет… а если попробует — я ему лично наваляю. Председатель тихо смеётся, прижимая меня к себе. — Не сомневаюсь. Он бы тебя точно боялся. Я улыбаюсь, уже закрывая глаза. Прижимаюсь к широкой крепкой груди, словно делала это каждую ночь, и чувствую, как постепенно теряю связь с реальностью, засыпая.

༺✧⚠︎✧༻