ХХХV. Искренность

༺✧⚠︎✧༻

Я стою у окна нашей рабочей точки, бездумно прокручивая на экране планшета стремительно обновляющиеся сводки новостей о крахе моего отца. Всё прошло идеально. Сеть завязалась тугим узлом на его шее, и обратного пути нет. Но внутри вместо ликования — странная, выматывающая пустота.       Снизу раздаётся тяжёлый, затяжной скрежет тормозов. Я перевожу взгляд во двор и замираю. Из порше выходит Винченцо. Но это не тот уверенный в себе, вальяжный итальянский консильери, который ещё вчера просчитывал ходы на три шага вперёд. Он двигается медленно, словно каждый шаг даётся ему с нечеловеческим трудом. Плечи опущены, пальто распахнуто, а лицо… лицо кажется высеченным из мёртвого, серого камня. Он заходит внутрь здания, даже не взглянув по сторонам, и от него веет таким сокрушительным, леденящим холодом, что у меня по коже пробегают мурашки. Я провожаю его долгим, грустным взглядом, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие. Следом за ним, едва переставляя ноги, поднимается Хан Со. На парне нет лица. — Что с вами? — тихо спрашиваю я, делая шаг навстречу Хан Со и всматриваясь в его растерянные глаза. — Мы увидели кое-что… удивительное, — глухо отзывается он, качая головой. Чёрт. Я сразу понимаю, что именно они увидели. И это, скорее всего, написано на моём лице, ведь на мгновение парень замолкает, а затем его взгляд становится острым, пронизывающим. — Ты знала? Мин Со, ответь мне честно… Ты знала, что Хан Сок и Ча Ён вместе? Я до боли прикусываю нижнюю губу, чувствуя, как к горлу подступает горький ком. Скрывать это больше нет никакого смысла. Слишком поздно. Я медленно, едва заметно киваю. Хан Со горько ухмыляется, опираясь руками о край стола. — Нас всё это время обводили вокруг пальца. Мой безумный братец и его лучший адвокат. А мы строили из себя великих заговорщиков. Я смотрю на его поникшие плечи, на то, как этот парень отчаянно пытается удержать контроль над разваливающейся реальностью, и понимаю: пора быть честной до конца. Наша с ним общая партия тоже подошла к финалу. Все эти разговоры о слиянии капиталов, о брачном договоре, который должен был стать нашей защитой от отцовского контроля — всё это потеряло всякий смысл. Наша «золотая клетка» разрушена, мы свободны, но эта свобода требует правды. — Хан Со… — мягко зову я его, подходя ближе. — Раз уж все карты на столе. Мы ведь оба понимаем, что никакого брачного договора между нами не будет? И дело не в бизнесе. И даже не в том, что Вавилон устоял. Он поднимает на меня усталый взгляд. — О чём ты, Мин Со? — Нам уже не нужно притворяться, — я грустно улыбаюсь, глядя в сторону закрытой двери кабинета, куда ушёл Кассано. — Это было хорошей сделкой ради выживания. Но… уже поздно. И мне нравится Винченцо. По-настоящему. И строить фиктивный брак, пока моё сердце замирает от каждого взгляда другого мужчины, я больше всё равно не смогу. Хан Со всматривается в моё лицо, словно ищет в нём подвох, но видит лишь тихую, выстраданную решимость. Он тяжело выдыхает, и на его губах появляется слабая, понимающая улыбка. — Иди к Кассано, — тихо говорит он, кивая на дверь. — Но… я… — я теряюсь, не зная, имею ли право лезть к нему сейчас, когда его мир разрушен. — Всё равно иди, — перебивает меня Хан Со, мягко подталкивая плечом. — Ему сейчас это нужно. Больше, чем кому-либо из нас. Я глубоко вздыхаю, собирая остатки мужества, и направляюсь к кабинету Винченцо. Приоткрываю тяжёлую дверь и проскальзываю внутрь, стараясь не шуметь. В комнате царит полумрак. На столе сиротливо горит одна лампа. Винченцо сидит в кресле, откинув голову на спинку и закрыв глаза. И первое, что бросается мне в глаза — на полу у его ног стоит начатая бутылка, но это не привычное дорогое итальянское вино. На этот раз это крепкий, тёмный коньяк. В его пальцах слабо подрагивает гранёный стакан.       Я замираю у двери, рассматривая этого мужчину. Строгий, безупречный мафиози сейчас выглядит таким уязвимым, словно из него за один вечер выдернули весь хребет. Внутри меня всё болезненно сжимается от нежности и глухого обожания. Он чертовски сильно мне нравится. До дрожи в коленях, до замирания сердца. Мне хочется защитить его от всей той грязи, в которую его окунуло это предательство, хочется забрать его боль себе. Но я знаю, какую правду мне сейчас придётся вывалить на его и без того израненную душу. Я молча подхожу ближе и сажусь на невысокий диванчик прямо рядом с его креслом. Винченцо не открывает глаз, но, почувствовав моё присутствие, делает то, от чего моё дыхание окончательно перехватывает. Он лениво опускает стакан на пол, медленно пересаживается и… просто падает головой мне на колени, утыкаясь лицом в ткань моих брюк. Его плечи тяжело вздрагивают. Этот жест… этот жест абсолютного, слепого доверия сокрушает меня. Мужчина, который никогда и никого не подпускал к себе близко, сейчас ищет спасения в моих руках. Вскоре не выдерживаю. Первая горячая слеза срывается с моих ресниц и капает на его тёмные волосы. За ней вторая. Я тихо, судорожно всхлипываю, не в силах сдержать подступившую к горлу истерику. Винченцо мгновенно реагирует. Он медленно разворачивает лицо вверх, всматриваясь в меня своими бездонными, уставшими тёмными глазами. В них читается искреннее, глубокое беспокойство. — Что такое, Мин Со? — его хриплый, тихий голос обволакивает меня. Я окончательно захлёбываюсь в слезах, закрывая лицо ладонями. Грудь разрывает от рыданий. — Прости… Прости меня, Винченцо. Прошу тебя, прости… — За что? — он уже всерьёз обеспокоен. Отрывает голову от моих коленей, приподнимает корпус и садится прямо напротив меня, перехватывая мои ладони своими большими, тёплыми руками. — Мин Со, посмотри на меня. За что ты извиняешься? Я судорожно ловлю ртом воздух, глядя на него сквозь пелену слёз, и выдаю то, что так долго жгло мне душу изнутри: — Ты… нравишься мне… Очень нравишься, Винченцо… Кассано замирает на секунду. На его измученном лице медленно появляется едва заметная, удивительно мягкая и тёплая улыбка — первая за эту ужасную ночь. Он протягивает руку и нежно, подушечкой большого пальца, стирает влажную дорожку с моей щеки. — И ты за это извиняешься? — тихо, с мягкой иронией выдыхает он. — Это взаимно, Мин Со. Так что всё в порядке. Не нужно плакать из-за этого. Его слова должны были принести мне облегчение, но они лишь сильнее вонзают нож в мою совесть. Я всхлипываю ещё раз, качая головой и мягко отстраняясь от его руки. — Не из-за этого… Я… я всё это время врала тебе, — шепчу я, опуская взгляд на наши сцеплённые пальцы. — Я воевала против своего отца, Винченцо. Не против Вавилона. Моя цель — Пак До Юн. Вся эта схема, все измененные архивы… я вела свою войну. Винченцо замирает, его улыбка медленно гаснет, а взгляд снова становится непроницаемым и глубоким. Он переваривает информацию, и я вижу, как в его аналитическом мозге снова начинают крутиться шестерёнки. — Но почему?.. — глухо спрашивает он. — Поверь мне, он худшее из зол, — я поднимаю на него глаза, полные отчаянной мольбы о понимании. — Он уничтожил бы нас всех. Я должна была разрушить его золотую клетку. Винченцо молчит несколько долгих секунд, а затем его голос падает до леденящего шёпота: — Ты… знала о Ча Ён и Хан Соке? — Да, — выдыхаю я, признавая последнее поражение. — Я поняла это, когда они с Хан Соком выкрали меня и угрожали моему отцу. Не по-настоящему, конечно же… Это был наш общий план. Они разыграли этот спектакль, чтобы заставить отца нервничать и подставить его под твой финальный удар. Винченцо тяжело, шумно выдыхает через нос, откидываясь на спинку дивана. Он закрывает лицо руками, и этот жест выдаёт его предельную, критическую ментальную усталость. За один час весь его мир, вся его месть и его идеальная стратегия оказались лишь декорациями для чужого, чудовищного по своей точности спектакля. Его использовали все. Подруга, враг, соратница. — Я… я не знаю, как мне реагировать на всё это, — бесцветно произносит он, глядя куда-то сквозь стену. В его голосе нет ярости. Только глубокое, опустошающее недоумение человека, который внезапно обнаружил, что вся его война была фикцией. — Винченцо… — я осторожно протягиваю руку и едва ощутимо касаюсь его плеча. — Они не хотели причинить тебе вред. Ча Ён просто… она поддерживала мужчину, которого полюбила. Так же, как я пыталась спасти себя. По-своему. — Она поддерживала монстра, — горько хмыкает он, не оборачиваясь,— Спелась с психопатом, который убивал людей. — Знакомый дьявол лучше незнакомого ангела, ведь мы не можем все быть хорошими, но если должны быть плохими, пусть это будет не зря. — тихо отзываюсь я, чувствуя, как последние слёзы высыхают на моих щеках. Мы замолкаем. Тишина в кабинете становится плотной, осязаемой, но теперь в ней больше нет той удушливой паники, что была в начале. Правда вышла наружу, очистив пространство вокруг нас, пусть и ценой сожжённых иллюзий. Я аккуратно вытираю ладонями последние капли слёз со своего лица и просто сажусь рядом, не пытаясь больше ничего говорить или доказывать. Винченцо неподвижно сидит рядом со мной, уставившись в одну точку перед собой. Его пальцы всё ещё крепко сжимают мою ладонь, словно это единственная материальная точка опоры, оставшаяся у него в этом внезапно перевернувшемся мире. Он не знает, что чувствовать. И я его не тороплю. — Нужно… переварить… всё, — наконец, едва слышно роняет он в пустоту комнаты. Я лишь молча и крепко сжимаю его руку в ответ, давая понять, что теперь, сквозь любой шторм и любой хаос, мы будем проходить плечо к плечу.

༺✧⚠︎✧༻

༺✧🎶Lovesong — Adele🎶✧༻

Я смотрю на неё и не могу отвести глаз. Снова. Ча Ён лежит в моих обьятиях, сонно поглаживая мою грудь, пока я играю с кончиками её волос, счастливо улыбаясь. Сердце до сих пор старается привести свой ритм в норму после того, как мы перевернули пол спальни, целуясь, кусаясь, любясь. Ему сложно, ведь она рядом, а с Ча Ён оно не может биться ровно. Нежно заправляю пряди адвокату за ухо, получив в ответ её взгляд. — О чём думаешь? — спрашивает, тихо зевнув после. — Хм-м... — выдыхаю, улыбнувшись, — Меня интересует кое-что. — Спрашивай. — Каков был твой изначальный план? — Что? — непонимающе поднимает она брови. — Когда ты пришла ко мне в Вавилон, прося, чтобы я тебя впустил внутрь. Чего ты добивалась? Ча Ён задумывается, прикусив губу. Медленно отвечает: — Мы с Винченцо планировали повергнуть тебя. Мафиози хотел сделать это быстро, чётко, без лишних проблем, но я захотела вести игру подольше. Хотела, чтобы Вавилон трещал медленно, чтобы насладиться и растянуть победу как можно дольше. Я тихо хмыкаю, улыбнувшись, и получаю слегка виноватый взгляд Ча Ён, хотя не чувствую и доли гнева или обиды за её искренние слова. Думаю, она видит это, ведь продолжает: — Я никогда не считала себя хорошим человеком, у меня не было никаких моральных принципов, и поэтому никогда не могла найти человека, который смог бы.. — Принять твою ужасную сторону. — заканчиваю за неё и Ча Ён кивает. — Да... Потом я встретила Кассано, и мне на миг показалось, что он чем-то похож на меня, но вскоре поняла, что он, каким бы не пытался казаться, всё же... хороший человек. Он словно главный герой, со своими демонами, но на противоположной стороне. Это тормозило меня некоторое время. Я чувствовала себя лишней, но пыталась втиснуться в рамки правильного человека, думая, что так будет лучше. — девушка хмыкает своим мыслям, и я прижимаюсь к ней ближе. Спускаюсь ниже, чтобы наши лица были напротив, и поглаживаю её обнажённое бедро, показывая, что внимательно слушаю. Ча Ён улыбается мне уголками губ, хитро продолжая: — А после появился Чан Хан Сок. Мужчина, который обманывал весь мир. Который поставил Вавилон на место одним лишь взглядом. Я так разозлилась, когда узнала, что Чан Джун У обманывал меня всё это время. Думала, что злюсь на то, что он оказался чудовищем, но на самом деле обижалась на то, что он всё это время мог понять мой чёрный внутренний мир, и... молчал. Мне захотелось придушить тебя. Захотелось показать, что я в ярости и поэтому решилась уничтожить тебя и твою империю. Думала, что стану чуть счастливее, удовлетворю своё нутро. Иногда мне казалось, что я хочу Вавилон себе, лишь бы ты был в ярости, а после, когда я сталкивалась с тобой, когда чувствовала тебя — человека с той же тьмой, мне ставало ясно, что нужен мне был не Вавилон и не месть.. Девушка снова поднимает взгляд ко мне, и моё сердце дёргается. — ..А ты. Сглатываю, не сдерживая счастливой улыбки, которая тут же появляется на моём лице после её слов. — Я поняла, что хочу узнать тебя. Познакомиться с тем мужчиной, который внушает страх всем вокруг. Это был... азарт — впервые столкнуться с человеком, который привлекает к себе не ощущением безопасности, а наоборот. Понять, как это — чувствовать себя рядом с тем, для кого убийство — часть его жизни. У кого опасность, смерть и власть течёт по венам. Она улыбается, проводит по моему торсу кончиками пальцев и кожа тут же покрывается мурашками. Чёрт. Я обожаю эту сумасшедшую женщину. — Я нашла то, что всегда искала. — заканчивает она, улыбнувшись. Каждое слово Ча Ён — как выстрел в упор, только вместо боли этот свинец растекается по венам чистым, концентрированным блаженством. Моя рука на её бедре замирает, пальцы чуть сильнее сжимают гладкую кожу, словно я пытаюсь убедиться, что эта женщина сейчас действительно лежит в моей постели.       Ча Ён лукаво прищуривается, поудобнее устраивая подбородок на моей груди, и заглядывает мне прямо в глаза. — Теперь ты. Каково это было — получить кирпичом по голове от женщины, которую ты считал послушной пешкой? Я негромко смеюсь, качая головой, и перевожу взгляд на потолок. Перед глазами мгновенно проносятся те безумные месяцы. — Знаешь… когда ты впервые ворвалась в мой мир со своими судами, протестами и этой невыносимой, дерзкой ухмылкой, у меня в голове была только одна мысль: «Я сотру эту невыносимую фурию в порошок». Ты раздражала меня до скрежета зубов. Никто и никогда не смел смотреть на меня так, словно я пустое место. Никто не смел бросать мне вызов. Я привык, что люди вокруг — это просто декорации, расходной материал, который я могу уничтожить одним щелчком пальцев. Я снова опускаю взгляд на неё, бережно очерчивая пальцем линию её скулы, спускаясь к острым ключицам. — Ты перевернула всё с ног на голову. Ты ломала мои планы, нападала на Вавилон, устраивала цирк на моих глазах, а я… ловил себя на том, что вместо ярости начинаю ждать каждой нашей новой встречи. Начинаю ждать новой вылазки, каждый раз размышляя, что ты придумаешь на следующий день. Это был чертовски опасный наркотик, Ча Ён. Мой чёртов мозг плавился от непонимания. Я держал в страхе всю страну, но каждый раз, когда ты смотрела на меня — хитро, с вызовом, готовая вцепиться мне в глотку, — я понимал, что, чёрт побери, оживаю. Я восхищался тобой. И всегда буду. Ча Ён слушает, затаив дыхание, её пальцы на моей груди замирают, а в глубине тёмных глаз разгорается то самое, знакомое мне пламя. — Сначала ты пробралась в мою империю, устроив там шторм, — продолжаю я, и моя ладонь скользит выше, зарываясь в её густые волосы на затылке. — А потом, совершенно незаметно, ты бесстрашно пробралась в моё сердце. Туда, куда я вообще никого не собирался пускать до конца своих дней. Пришла ко мне, разбитая, нежная, просящая обьятий, и я пропал, хотя никогда бы не поверил, что кто-то сможет вызвать во мне столько всего одними лишь обьятиями. Я захотел держать тебя вечность. Тогда и понял, что влюбился по уши. Ведь я монстр, а ты всё равно прибежала ко мне. Нырнула в мой ад с головой. — Потому что это и мой ад, Хан Сок, — тихо, почти шёпотом отзывается она, подаваясь вперёд. — Наш общий. — Наш общий, — соглашаюсь я, чувствуя, как сердце затапливает глухая, сумасшедшая нежность. Я аккуратно перехватываю её за талию и плавно переворачиваю, укладывая на спину и нависая сверху. Простыни шуршат, шёлк скользит по нашей обнажённой коже, напоминая о том, какими беззащитными и одновременно сильными мы являемся друг для друга. В этой комнате, отгороженной от всего мира, на нас нет дорогих костюмов, нет масок, нет лжи. Ча Ён смотрит на меня снизу вверх, её губы слегка приоткрыты, а на щеках играет мягкий румянец. Я всматриваюсь в каждую чёрточку её лица, зная, что за эту женщину я без колебаний сожгу весь мир. — Люблю. — шепчу ей. — Люблю. — отвечает она так же. Медленно, смакуя каждую секунду, я наклоняюсь и накрываю её губы своими. На этот раз в нашем поцелуе нет прежней агрессии, укусов или дикой страсти — только бесконечная, глубокая нежность, от которой кружится голова. Ча Ён мягко выдыхает мне в губы, полностью расслабляясь под моим телом, и её ладони ложатся мне на лопатки, утягивая ещё глубже в этот поцелуй. Мы пьём друг друга не спеша, растворяясь в ощущении абсолютной правильности происходящего. Я спускаюсь поцелуями к её подбородку, к чувствительной коже на шее, заставляя её сладко зажмуриться и тихо вздохнуть. Когда я снова поднимаюсь, чтобы посмотреть на неё, Ча Ён улыбается мне — открыто, тепло и так искренне. Я ложусь рядом, крепко прижимая её к своему боку и укрывая нас шёлковым одеялом до самых плеч. Она послушно закидывает на меня ногу, утыкается носом мне в ключицу, и её размеренное, тёплое дыхание щекочет мне кожу. Мы просто лежим в обнимку, слушая, как за окном стихает ночной Сеул. Два безумца, которые нашли своё спасение в самом опасном омуте. И пока её рука лежит на моём сердце, этот мир может катиться к чертям — мы уже победили.

༺✧⚠︎✧༻

Огромный, залитый холодным светом конференц-зал Вавилона дышит тяжёлым, параноидальным страхом. За длинным столом из полированного махагони сидят те, кто ещё вчера в панике сливал акции и судорожно переписывал активы на подставных лиц, мысленно примеряя тюремные робы. Директора, главы департаментов, ведущие юристы — вся эта элита корейского бизнеса сейчас сидит тише воды, ниже травы, боясь даже вздохнуть.       Во главе стола сижу я, а справа от меня, среди приглашённых главных консультантов, сидит Хон Ча Ён. Строгий чёрный брючный костюм, шпильки, волосы собранны в безупречный пучок. Образ акулы юриспруденции. Настоящая королева. Мы не смотрим друг на друга открыто, но я кожей чувствую её присутствие, а наши редкие, мимолётные пересечения взглядов наполнены такой взрывоопасной смесью из триумфа и тайного заговора, что это пьянит круче любого алкоголя. — Итак, господа, — мой голос, усиленный микрофонами, лениво разносится по залу, заставляя половину директоров вздрогнуть. — Начнём. Наше так называемое «падение», о котором со вчерашнего дня трубят все продажные СМИ — не более чем спланированная, филигранная стратегическая перегруппировка. Вавилон не рушится. Вавилон очищается от балласта.       Я делаю паузу, обводя присутствующих тяжёлым взглядом. — Все обвинения в финансовых махинациях, которые выдвинула прокуратура благодаря «сливам» господина Пак До Юна, аннулированы. Почему? Потому что президент сам оказался главным архитектором этих махинаций, подставляя холдинг. Сейчас его счета заморожены, а все его активы… переходят под наш полный контроль в счёт компенсации репутационного ущерба. По залу проносится тихий, ошарашенный гул. Они думали, что мы пойдём ко дну, а мы за одну ночь сожрали одного из крупнейших игроков, увеличив капитализацию. — Председатель Чан прав, — раздаётся чёткий, уверенный голос Хон Ча Ён. Она перелистывает страницу в своей папке и поднимает взгляд на совет директоров. — С юридической точки зрения Вавилон сейчас чист как никогда. Мы подали встречные иски ко всем новостным конгломератам за клевету. Все фиктивные дочерние компании, через которые Пак До Юн выводил средства, ликвидированы, а их чистая прибыль перенаправлена в главный фонд Вавилона. Любые попытки оспорить это в суде будут раздавлены. У прокуратуры нет против нас ни единого козыря. Я смотрю на то, как она говорит — жёстко, профессионально, с лёгкой издевательской полуулыбкой — и едва сдерживаю дикий восторг. Это моя женщина. — Паника на бирже — временное явление, — продолжаю я, перехватывая инициативу. — Скупите все подешевевшие акции через наши офшоры. К вечеру мы должны консолидировать девяносто процентов общего пакета. Кто не справится — к утру будет искать новую работу. Или нового адвоката по уголовным делам. Вопросы? Вопросов не было. Эти люди слишком напуганы и слишком заворожены тем, как из полной катастрофы мы выжали абсолютную победу. — Тогда свободны, — отрезаю я. Директора подрываются со своих мест с такой скоростью, словно в зале объявили пожарную тревогу. Спустя пару минут массивные дубовые двери захлопываются, и мы остаёмся в конференц-зале совершенно одни. Атмосфера мгновенно меняется. Официоз испарился, уступая место густой, искрящейся интимности. Ча Ён откидывается на спинку кожаного кресла, изящно закинув ногу на ногу, и облегчённо выдыхает, сбрасывая маску юриста. — Ух… Ну и рожи у них были, — смеётся она, покачивая носком туфли. — Директор Ли выглядел так, словно прямо там, на месте, схватит инфаркт. — Ты была великолепна, — я поднимаюсь со своего места, неторопливо обхожу стол и останавливаюсь прямо перед ней, опираясь бёдрами о край махагони и сверху вниз разглядывая её. — Твой голос в совете звучит как приговор. Чертовски сексуально. — Я знаю, — хитро прищуривается она, принимая комплимент как должное. — Скажи мне… — я наклоняюсь чуть ближе, понижая голос. — Что у тебя послезавтра по графику? Ча Ён задумчиво прикусывает губу, глядя на меня снизу вверх, и в её глазах мелькает непривычная, расслабленная лёгкость. — После мелкого суда я официально свободна, дорогой. Все дела закрыты, контракты выполнены. Так что… планов пока нет. Я чистый лист. На моих губах появляется медленная, многообещающая улыбка. Азарт предвкушения сладкой волной проходится по телу. — Вот как? В таком случае, послезавтра ты весь день моя. Мне нужно кое-что сделать. — Кое-что? — Ча Ён непонимающе приподнимает брови. В её взгляде мгновенно загорается девичье, азартное любопытство. — И что же это? — Увидишь, — отвечаю с улыбкой. Ча Ён тихо хмыкает. Она плавно поднимается со своего кресла, делая шаг ко мне вплотную. Между нашими телами снова не остаётся расстояния, и воздух вокруг послушно дрожит от подступившего жара. Она мягко, грациозно встаёт на носочки, её ладонь на секунду касается моего плеча для равновесия, и она невесомо, сладко чмокает меня прямо в губы. — Хорошо, — шепчет она, обдав мои уста мятным дыханием. — А сейчас мне пора работать. Она отстраняется, подхватывает свою папку с документами и, крутнув бёдрами, уверенной, летящей походкой направляется к выходу из зала. Я провожаю её взглядом до тех пор, пока двери за ней не закрылись. Оставшись в абсолютном одиночестве, я возвращаюсь в своё огромное кресло. Откидываю голову на высокую кожаную спинку, закрываю глаза и просто улыбаюсь — открыто, хищно и абсолютно счастливо. Ещё немного, и ты будешь моей целиком и полностью, солнце.

༺✧⚠︎✧༻