ХХХVI. Новый поворот

༺✧⚠︎✧༻

Вечерний Сеул за окном машины расплывается в неоновых огнях. Я лениво веду автомобиль по знакомому шоссе. В салоне тихо играет джаз, а на душе непривычно, оглушительно спокойно. Всё идёт идеально. Прокурорский капкан захлопнулся на шее президента, Вавилон устоял, а впереди меня ждёт свобода. Резкий, требовательный звонок мобильного телефона, подключённого к аудиосистеме машины, бесцеремонно разрезает тишину. На экране загорается имя: Винченцо. Я расслабленно вздыхаю, поправляю зеркало заднего вида, нажимаю кнопку ответа на руле и говорю своим привычным, слегка ироничным и непринуждённым тоном: — Уже соскучился, консильери? Почему звонишь так поздно? Неужели т.. — Как долго ты ещё собиралась скрывать это, Ча Ён? — перебивает он меня.       Его голос. В нём нет привычной вальяжности, нет даже той контролируемой злости, к которой я привыкла. Он звучит… мёртво. Леденяще. Этот тон заставляет меня мгновенно похолодеть, а пальцы мёртвой хваткой вцепляются в руль. — Что?.. — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё резко обрывается. Разом исчезают и джаз, и шёлковые мысли о вечере. — Я сейчас нахожусь в доме твоего отца, — чеканя каждое слово, глухо продолжает Винченцо. — И мы оба жаждем знать причину твоего сумасшествия. Приезжай. Связь обрывается. В динамиках повисают короткие, бьющие по ушам гудки. Моё сердце пускается в безумный, рваный галоп, больно ударяясь о рёбра. Ладони мгновенно становятся влажными. Паника — дикая, удушающая, липкая — волной накрывает сознание. Они знают. Господи, они всё знают. Я резко выкручиваю руль, перестраиваясь в крайний ряд, и до упора вдавливаю педаль газа. Машина взрывается рёвом, срываясь с места, а в моей голове начинается настоящий ад. Все те километры, что отделяют меня от отцовского дома, превращаются в сплошную полосу экзистенциального ужаса. По дороге я думаю лишь об одном — о том самом страхе, который глухо ворочается на дне моей души с самой первой секунды, когда я переступила черту и выбрала Хан Сока. Я ведь знала, на что иду. Знала, что этот день должен наступить. Больше всего на свете я боялась не судов, не прокуроров и не мафиозных разборок. Я боялась этого момента. Того, что они не поймут. Что самые близкие мне люди — отец, ради которого я готова перевернуть мир, и Винченцо, ставший мне верным соратником, — просто возненавидят меня. Отвернутся. Вычеркнут из своей жизни, посчитав предательницей и сумасшедшей.       Когда я торможу у дома отца, меня буквально почти трясёт. Я выскакиваю из машины, взлетаю по крыльцу и, толкнув незапертую дверь, шагаю внутрь. В гостиной царит удушающая, звенящая тишина. В полумраке комнаты, без верхнего света, друг напротив друга сидят двое. Отец и Винченцо. Они молчат, словно два каменных изваяния, погружённые в траур. Мои шаги эхом разносятся по деревянному полу. Отец медленно, словно это движение стоит ему последних сил, поднимает на меня глаза. В этом взгляде нет ярости. В нём есть то, что ранит меня куда больнее любого физического удара — глубокое, бездонное, сокрушительное разочарование. — Объясни, Ча Ён, — тихо, почти беззвучно произносит он. — Пожалуйста, объясни мне всё это. Я замираю посреди комнаты, заламывая пальцы, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливый ком. Скрывать больше нечего. Карты вывалены на стол в самом уродливом виде. — Папа… Винченцо… — мой голос дрожит, но я заставляю себя говорить. — Всё совсем не так, как вы думаете. Президент Пак До Юн… Он... собирался уничтожить и Вавилон, и нас. Он использовал прокуратуру как личное оружие. Мы с Хан Соком… мы просто защищаемся. Мы переставили стрелки на него, чтобы спастись. Мы.. — Я видел вас с ним, Ча Ён. Видел всё. — тихо говорит Кассано, — Вчера я вдоволь насмотрелся на то, с каким рвением вы... защищались.       Я умолкаю, удивлённо посмотрев на Кассано. — Не смотри на меня так. Узнав вчера, что удар пошёл на президента, я подумал, что ты в плену. Приехал помочь тебе, увидел, как Хан Сок налетает на тебя, даже испугался, что не успею спасти тебя, но в следующий миг понял, что невозможно спасти того, кто не желает быть спасённым. Слова мужчины повисают в тяжёлом воздухе комнаты, звуча почти кощунственно. Я делаю порывистый шаг вперёд, желая подойти к отцу, упасть на колени, коснуться его руки, чтобы он почувствовал — я всё та же его дочь… Но отец резко, останавливающим жестом поднимает ладонь вверх. — Не подходи, — отрезает он. Его голос дрожит. — Папа, но… — Чан Хан Сок — монстр, Ча Ён! — впервые за вечер отец повышает голос, и в его глазах блестят слёзы боли и гнева. — Он психопат! Он убивает людей! Как ты могла… как ты могла лечь в постель к чудовищу?! Внутри меня от этой несправедливости и боли словно срывает предохранители. Обида и отчаяние вспыхивают обжигающим пламенем, выжигая остатки самообладания. — Я тоже убила человека! — выкрикиваю я, и мой собственный голос кажется мне чужим, сорванным на истерику. — Я убила человека, папа! Когда спасалась из лап людей президента, когда они зажали меня в угол! Я пролила кровь! Так что теперь?! Я теперь тоже чудовище?! Ответь мне! Я тоже теперь монстр в твоих глазах?! Отец замирает. На его лице отражается неподдельный шок, который тут же сменяется глухим, мёртвым молчанием. Он не произносит ни слова. Просто смотрит на меня, и это его молчание… оно становится для меня самым страшным, самым сокрушительным ответом. Он не защищает меня. Не кидается обнимать со словами «это была самооборона». Просто... молчит. В этот момент внутри меня что-то с грохотом раскалывается на мелкие, острые осколки. Как бы я ни успокаивала себя ранее, как бы ни цеплялась за слова Хан Сока, который обнимал меня и шептал, что если они отвернутся, то просто не заслуживают моих слёз… это всё равно чертовски, невыносимо больно. Эта боль физическая — она когтями разрывает грудную клетку, мешая дышать. Родная кровь. Мой отец. Он только что мысленно поставил на мне клеймо. Первая, горячая и жгучая слеза срывается с моих ресниц и катится по щеке. Я в отчаянии разворачиваюсь к Винченцо, ища хоть каплю понимания, хоть какой-то поддержки в глазах человека, который сам прошёл через ад мафиозных войн. Ты ведь знаешь, что такое смерть, Винченцо. Ты ведь знаешь, каково это — выживать. Но Кассано лишь медленно, с глубокой, леденящей скорбью качает головой. — Ты мафиози, Винченцо, — сквозь всхлип шепчу я, глядя на него. — Неужели ты… ты тоже считаешь меня чудовищем? Из-за самозащиты? Из-за того, что я хотела жить? Винченцо поднимает на меня свой тёмный, непроницаемый взгляд, в котором читается разочарование, способное заморозить океаны. — Дело не в самозащите, Ча Ён, — тихо, но весомо отвечает он. — Дело в твоём выборе. Я мафиози, да. Но у меня есть кодекс. И я никогда, слышишь меня? Никогда бы не встал на сторону сумасшедшего психопата. Это последнее потрясение. Финальный гвоздь, заколачиваемый в гроб моих иллюзий о том, что меня можно понять. Я судорожно, шумно всхлипываю, чувствуя, как земля уходит из-под ног под тяжестью этих переполняющих меня эмоций. Из глаз хлещут слёзы, которые я больше не пытаюсь вытирать. Я смотрю на них двоих — праведных, правильных, запертых в своих безупречных моральных рамках, и из моей груди вырывается тихий, хриплый шёпот: — Вот почему… Вот почему я выбрала Хан Сока, — я горько, сквозь слёзы улыбаюсь, качая головой. — Потому что он единственный, кто любит меня всю. До самого дна. Он любит меня даже за мои самые тёмные, уродливые и окровавленные грани. А вы… вы любили меня только тогда, когда я была на вашей «хорошей» стороне. Стоило мне оступиться — и я для вас монстр. Они молчат в ответ. Ни один из них не находит, что сказать на эту горькую, выстраданную правду.       Я до крови прикусываю нижнюю губу, пытаясь заглушить рвущийся наружу крик, резко разворачиваюсь и, больше не оглядываясь, ухожу из этого дома, навсегда оставляя своё прошлое в этой тёмной, замолчавшей гостиной.

༺✧⚠︎✧༻

      Я влетаю в дом, едва дыша от душащих меня слёз. Пальцы до сих пор дрожат, когда я с силой захлопываю за собой тяжёлую входную дверь, словно пытаясь отгородиться от всего мира, от того леденящего взгляда отца и мёртвого голоса Винченцо. Хан Сок выходит в прихожую. На нём домашняя, мягкая одежда, а на губах играет та самая нежная, тёплая улыбка, которую он дарит только мне. Но стоит ему увидеть моё лицо, как эта улыбка мгновенно гаснет. Его глаза округляются от шока. Он замирает на долю секунды — напуганный, совершенно непонимающий, что могло произойти. В этот момент, видя его растерянность и эту готовность защитить меня от чего угодно, новая, ещё более мощная волна истерических слёз накатывает на меня заново. Грудь разрывает от рваных, болезненных рыданий. — Ча Ён?! — Хан Сок делает стремительный шаг ко мне. Его руки ложатся на мои плечи, он осторожно, но настойчиво приподнимает моё лицо за подбородок, заглядывая в заплаканные глаза. — Что случилось? Солнце, что произошло?!       Я захлёбываюсь собственными слезами, из меня вырываются лишь рваные, судорожные всхлипы вместе с еле разборчивым: — Они... они знают о нас, Хан Сок. И они... б-бросили меня. Они всё-таки...бросили меня. Земля уходит из-под ног, коленки подгибаются, и я готова буквально рухнуть, упасть на пол от этой невыносимой душевной боли. Но Хан Сок не позволяет. Его сильные руки мгновенно ловят меня, не давая упасть, и он с силой притягивает меня к себе. Намертво зажимает меня в своих объятиях, баюкает, крепко держит, словно боится, что я рассыплюсь на осколки прямо в его ладонях, пока я утыкаюсь лицом в его ключицы, задыхаясь. Его большая ладонь ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, и я слышу его тихий, встревоженный шёпот у самого уха: — Тише, тише, милая, я здесь. Тише. Я судорожно ловлю ртом воздух, мне кажется, что я сейчас умру от этой паники и рыданий. Хан Сок мягко отстраняется, берёт моё лицо в свои тёплые ладони, заставляя смотреть на него. — Посмотри на меня, солнце. Посмотри на меня, пожалуйста, — шепчет он, и в его голосе столько отчаянной заботы, что я послушно фокусирую взгляд на его глазах. — Дыши со мной. Вдох. Выдох. Вот так, молодец. Давай ещё раз. Вдох… Мы дышим вместе. Он утыкается своим лбом в мой лоб, его горячее дыхание обжигает мои губы, а пальцы нежно поглаживают мои щёки, стирая нескончаемые дорожки слёз. Он продолжает шептать какие-то глухие, успокаивающие слова, и это работает. Истерика медленно, неохотно отступает, оставляя после себя лишь тихие, редкие всхлипы и катящиеся по лицу слёзы. Тяжесть в груди начинает понемногу отпускать. — Ты мне нужен, Хан Сок… — шепчу я, крепче вцепляясь в его домашнюю кофту. — Я у тебя есть, — тут же отвечает он, и его голос звучит как самая нерушимая клятва на свете. — Я весь твой. Я на твоей стороне и всегда буду, слышишь меня? Всегда. Я часто, отчаянно киваю. Обвиваю руками его шею, зарываясь пальцами в его густые волосы, и буквально повисаю на нём, как на единственном спасательном круге посреди бушующего океана. И в этот момент меня прошибает волна облегчения. Осознание того, что Хан Сок здесь, что он со мной, окутывает меня плотным, защитным коконом, прижимает к себе, держит меня и мой мир. Осадок от жестоких слов отца и Винченцо всё ещё жжёт душу, но мысль о том, что я прибежала к любимому мужчине, и он без лишних вопросов принял мою грязную, некрасивую истерику, укрыл от шторма и согрел, затапливает сердце невероятным, чистым умиротворением. — Я не хочу отпускать тебя, — шепчу я ему куда-то в шею, сильнее сжимая пальцы на его затылке. — Руки просто не позволяют. Хан Сок тихо, облегчённо улыбается. Его грудная клетка вибрирует от этого смеха. — И не нужно. Он опускает свои ладони мне на бёдра и одним плавным, уверенным движением поднимает меня на руки. Я рефлекторно обхватываю его талию ногами, продолжая прятать лицо у него на шее. Хан Сок несёт меня в сторону кухни. — Я как раз делал себе кофе, — мягко говорит он, шагая по коридору. — Сделаем вместе. Ты будешь? — Угу, — тихо отзываюсь я, шмыгая носом и утыкаясь ещё глубже в изгиб его шеи, впитывая его родной запах. — Вот и замечательно, — ласково урчит он. Бизнесмен принимается варить кофе прямо со мной на руках. Умудряется управляться у кухонного острова, удерживая меня одной рукой, и при этом начинает слегка, едва заметно покачивать меня из стороны в сторону, словно маленького ребёнка. Это выходит так уютно, так по-домашнему умилительно, что губы сами собой расплываются в слабой улыбке. Моё настроение стремительно ползёт вверх, вытесняя остатки вечернего кошмара. — Хан Сок… — негромко бурчу я в его бархатистую кожу. — Да, сладкая? — он замирает, прекращая покачивания, и его ладонь ласково гладит меня по спине. — Я люблю тебя. Он на секунду прижимает меня к себе ещё крепче, выдыхая куда-то в мои волосы: — Я тебя тоже люблю. Я медленно запускаю ладонь в его волосы, бережно перебирая пряди, поглаживаю его, тем самым успокаивая себя. Делаю так некоторое время, после чего отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. Наши взгляды встречаются — его, полный бесконечной, преданной нежности, и мой, до сих пор блестящий от недавних слёз. Я обнимаю ладонями его тёплые щёки, чувствуя подушечками пальцев гладкую кожу, и мягко, с безграничной благодарностью касаюсь своими губами его губ. Этот поцелуй медленный, глубокий, пропитанный солёным вкусом моих слёз и его безграничным утешением. Хан Сок отвечает трепетно, бережно сминая мои губы, словно без слов говорит, что заберёт всю мою боль себе, что останется со мной, даже если вокруг нас будет лишь один пепел. Внутри меня разливается густое, тягучее тепло, и я окончательно понимаю: я не пожалела о своём выборе. Отрезав прошлое, потеряв доверие тех, кого считала семьёй, я нахожусь здесь, на его кухне, в его обьятиях, и знаю — я никогда, ни на секунду в своей жизни не пожалею, что выбрала Чан Хан Сока — мою идеальную тьму.

༺✧⚠︎✧༻

༺✧Ранее этим днём✧༻

Кабинет моего отца всегда душил меня запахом дорогого табака, старой кожи и запредельного, давящего высокомерия. Но сегодня этот воздух кажется по-настоящему ядовитым. Я стою у массивного стола, скрестив руки на груди, и стараюсь держать лицо. Мой отец сидит в своём глубоком кресле. Он выглядит побитым, загнанным в угол зверем после того, как Вавилон устоял, в то время как его империя сейчас рассыпается. Но в его глазах нет смирения. Там горит безумная, пугающая решимость. — Ты думала, я слеп, Мин Со? — его голос звучит тихо, вкрадчиво, и от этого тона у меня внутри всё сжимается. — О чём ты, папа? — я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, как у ни в чём не бывалой дочери, пришедшей навестить отца. Но сердце уже начинает предательски ускорять темп. Отец медленно поднимается, опираясь ладонями о стол, и наклоняется вперёд. Его взгляд буквально прожигает меня насквозь. — О твоей маленькой, грязной игре за моей спиной. О твоей измене, — выплёвывает он, и каждое слово бьёт мне под дых. — Ты сливала информацию Кассано. Ты думала, я не узнаю, что моя собственная дочь крутит роман с итальянским псом и продаёт собственную семью? В комнате мгновенно становится нечем дышать. Паника липкой волной ударяет в голову. Мои пальцы судорожно впиваются в ткань пиджака, я замираю, судорожно соображая, как выкрутиться, как защитить Винченцо и себя. — Папа, ты не понимаешь… Ты совершаешь ошибку, всё не так… — мой голос срывается, выдавая меня с потрохами. — Замолчи! — рявкает он, и этот крик заставляет меня вздрогнуть. Он обходит стол, его лицо искажено яростью и презрением. — Ты предала меня, когда я был на вершине. Но сейчас, когда эти твари из Вавилона и этот чёртов мафиози думают, что раздавили меня… ты и твои дружки станете моим билетом на свободу. — Что?.. — я делаю шаг назад, пятясь к двери. Внутри всё вопит об опасности. Страх сковывает лёгкие. Что он задумал? — Вы все заплатите, — отец безумно, страшно усмехается, продолжая свой монолог, и делает знак рукой кому-то за моей спиной. — Чан Хан Сок думает, что выиграл войну? Он отдаст мне все офшоры, до единого вона, если захочет вернуть отца своей ненаглядной Хон Ча Ён невредимым. А твой Кассано… он обеспечит мне чистый вылет из этой проклятой страны и дипломатический коридор, ведь захочет спасти тебя. Выхода у него не будет. Мои глаза округляются от ужаса. Дочь для него — больше не дочь. Я для него — просто живой товар, заложник, инструмент для шантажа и выгоды. Мой собственный отец готов уничтожить меня ради своего спасения. — Ты сумасшедший… Ты болен, папа! — кричу я, разворачиваясь к двери, чтобы бежать, звать на помощь, предупредить Винченцо. Но дверь кабинета резко распахивается. На пороге вырастают двое крепких мужчин в чёрных костюмах — остатки верной личной охраны отца. Те самые цепные псы, которым плевать на закон.       Я пытаюсь рвануть в сторону, обойти их, но один из них мёртвой хваткой перехватывает мои руки, заламывая их за спину. — Пусти! Отпусти меня, ублюдок! Папа, прекрати это! — я отчаянно бьюсь в его хватке, кричу, слёзы злости и бессилия застилают глаза. Я смотрю на отца, умоляя увидеть в нём хоть каплю человечности, но его лицо остаётся каменным. Ему плевать. Второй охранник быстро приближается ко мне. В его руке я вижу шприц или зажатый платок — я не успеваю разобрать в темноте и панике. — Прости, Мин Со. Но семейный бизнес требует жертв, — доносится до меня последний, леденящий душу голос отца. Сильные пальцы сжимают мою челюсть, к лицу с силой прижимают влажную, пахнущую резкой химией ткань. Я пытаюсь не дышать, кручу головой, но лёгкие сами собой делают судорожный вдох. Весь мир вокруг мгновенно плывёт. Звуки кабинета становятся далёкими, глухими, словно я проваливаюсь под воду. Силуэт отца растворяется во тьме, ноги подкашиваются, и я окончательно теряю сознание, погружаясь в чёрную пустоту.

༺✧⚠︎✧༻

༺✧Утро следующего дня✧༻

Тяжёлые дубовые двери зала заседаний с глухим стуком закрываются за нашей спиной, отсекая офисный гул и натянутые улыбки акционеров. Мы выходим в просторный, залитый солнцем коридор верхнего этажа Вавилона, держась за руки. Я устало выдыхаю, поправляя лацкан пиджака, и перевожу взгляд на Хан Сока. Он идёт рядом — уверенный, статный, но стоит ему повернуться ко мне, как в его глазах вспыхивает та самая мягкая, личная теплота. Мы заводим разговор о папе. Эта тема до сих пор висит в воздухе невидимым, давящим грузом после той ссоры. — Позвони ему, Ча Ён, — негромко, но уверенно произносит Хан Сок, слегка замедляя шаг и поглаживая фаланги моих, переплетённых с его, пальцев. — Прошло уже достаточно времени. Думаю, он немного остыл после той бури и, возможно, тебе удастся с ним нормально помириться. Я… ты же знаешь, я не сильно разбираюсь в здоровых отношениях с отцом, мой собственный пример был слишком далёк от идеала. Но я думаю, что вам нужно это обсудить. Если хочешь, я потом поеду к нему вместе с тобой, и мы поговорим обо всём ещё раз. Втроём. Внутри меня от его слов разливается щемящая, глубокая благодарность. Этот человек, которого весь мир считает безжалостным чудовищем, сейчас искренне пытается склеить осколки моих отношений с семьёй. Я молча улыбаюсь и крепче переплетаю свои пальцы с его широкой, тёплой ладонью. Одно это простое прикосновение возвращает мне чувство абсолютной безопасности. Наш плавный шаг нарушает появление человека в конце коридора. Из-за поворота выходит Мин Хёк. Он растерянно замирает, увидев нас вместе, и нервно перебирает пальцами ремешок своей сумки. Я инстинктивно напрягаюсь, бросая на Хан Сока быстрый, вопросительный взгляд: «Ты не против, если я поговорю с ним?» Хан Сок понимает меня без слов. Он едва заметно, успокаивающе кивает, мягко высвобождает свою ладонь и коротко целует меня в висок, обдавая привычным запахом дорогого парфюма. — Я подожду тебя внизу, в машине, — тихо шепчет он, после чего бросает хитрый взгляд на моего друга, издевательски дёрнув бровью в его стиле запугивания, и уходит, оставляя за собой шлейф уверенности. Его шаги медленно затихают в глубине коридора, пока я хмыкаю себе под нос. Засранец. Поворачиваюсь к Мин Хёку и делаю несколько шагов навстречу. Между нами повисает неловкая, осязаемая пауза. Он выглядит виноватым, переминается с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза. — Ча Ён… привет, — наконец выдавливает он, делая глубокий вдох, словно решается на прыжок в воду. — Я… я на самом деле очень хотел тебя увидеть. Мне так жаль, Ча Ён. Прости меня, пожалуйста, за то, как по-идиотски я сбежал тогда посреди нашего разговора. Я вспоминаю тот день, его округлившиеся от ужаса глаза, когда он увидел за моей спиной внезапно появившегося Хан Сока, и то, как он буквально испарился в страхе. Напряжение внутри меня тает, уступая место лёгкой улыбке. — Всё нормально, Мин Хёк, — мягко отвечаю я, качая головой. — Хан Сок... был не в настроении оставлять кого-то в живых, хе-хе, поэтому хорошо, что ты ушёл. Тебе не за что извиняться, правда. Мой спокойный тон действует на него как бальзам, хоть слова об убийстве заставили парня слегка дёрнуться. Мин Хёк заметно расслабляет плечи, и между нами завязывается тот самый привычный, лёгкий разговор, который всегда был свойственен нашей старой дружбе. Мы говорим о каких-то мелочах, о юридических пустяках, плавно сглаживая все острые углы прошлого недопонимания. На душе становится капельку светлее — по крайней мере, одним неразрешённым конфликтом в моей жизни стало меньше. Вскоре мы всё же тепло прощаемся, и он направляется к лифтам. Оставшись в коридоре одна, я провожаю его взглядом, и слова Хан Сока снова всплывают в памяти. «Позвони ему» Смелость, вернувшаяся после примирения с другом, подталкивает меня к действию. Пора. Я достаю из сумочки мобильный телефон, нахожу в контактах «Папа» и нажимаю на вызов. Подношу трубку к уху, затаив дыхание. Длинный гудок. Второй. Третий… Каждый звук отдаётся глухим стуком в моих висках. Четвёртый, пятый. Никто не отвечает. Спустя полминуты механический голос оператора сообщает, что абонент недоступен. Я медленно опускаю руку с телефоном, хмурясь. Странно.. Папа никогда не выключает телефон в разгар рабочего дня, даже если сильно занят или на кого-то обижен. Внутри шевелится слабое, пока ещё не оформленное чувство тревоги. Наверное, он всё ещё слишком сильно злится на меня и просто сбросил вызов, не желая разговаривать. Ладно. Дам ему ещё немного времени. Я прячу телефон обратно в сумку и быстрым шагом направляюсь к выходу, туда, где в подземной парковке меня уже ждёт Хан Сок, даже не подозревая, что это молчание моего отца — совсем не из-за обиды.

༺✧⚠︎✧༻

Шум воды из ванной комнаты доносится до спальни мягким, убаюкивающим эхом. Ча Ён в душе. Я сижу на огромной кровати, лениво прокручивая в голове её улыбку, когда она вышла к парковке. Ради этой улыбки я готов скупить половину Сеула, но реальность, как обычно, любит портить идеальные моменты. Экран моего телефона, лежащего на тумбочке, вспыхивает. Неизвестный, скрытый номер. Прикреплённый видеофайл. Что за.. Я нажимаю «play». Картинка слегка дёргается, фокусируясь на сером, полумрачном помещении. На стульях, туго связанные верёвками, сидят двое: Мин Со с размазанной тушью на лице и старик Хон Ю Чан, тяжело дышащий, с кровоподтёком на щеке. В кадре появляется лицо бывшего президента. Мерзкое, искажённое предсмертной судорогой его угасающей власти. Он смотрит прямо в камеру, и его голос так и сочится ядом: — Здравствуй, Хан Сок. Ты ведь думал, что переиграл меня? Думал, запер в угол? Слушай меня внимательно, мальчик. Жизнь отца твоей подстилки и жизнь моей родной дочери сейчас в моих руках. Если хочешь увидеть их живыми, ты подпишешь документы о полной, безвозвратной передаче мне всех скрытых офшорных активов Вавилона и лично уничтожишь весь компромат, что вы на меня нарыли. У тебя мало времени. Попытаешься дёрнуться — я пришлю тебе их головы по отдельности. Экран гаснет. Внутри меня не вспыхивает ярость — о нет, гнев слишком примитивен. Вместо этого в венах разливается знакомый, леденящий азарт. Старый дурак решил поиграть со мной в заложников? Забавно. Не успеваю я закрыть вкладку, как телефон буквально взрывается новым вызовом. На экране высвечивается: «Винченцо Кассано». Я усмехаюсь, принимая вызов, и подношу трубку к уху. — И тебе не хворать, консильери. Не поздновато для светских бесед? — Во что ты опять ввязался с президентом, Чан Хан Сок? — голос Винченцо в динамике звучит как хруст сухого льда. В нём чувствуется опасное напряжение человека на грани срыва. Я бросаю быстрый взгляд на дверь ванной. Вода всё ещё шумит. Ча Ён ничего не слышит. — Судя по твоему тону, тебе тоже пришла праздничная открытка? Твоя ненаглядная Мин Со сейчас сидит на привязи рядом с моим несостоявшимся тестем. Президент прислал это видео и тебе, верно? В трубке повисает секундная, тяжёлая пауза. Винченцо глубоко вздыхает. — Да. И требования ко мне у этого куска дерьма весьма специфические. Он написал мне буквально следующее: «Мне нужен безопасный коридор из страны через твои мафиозные каналы и стопроцентная дипломатическая неприкосновенность, которую ты выбьешь через свои рычаги в Италии. Иначе девчонка умрёт первой». Я тихо, утробно смеюсь, откидываясь на спинку кровати. — Надо же. Старик решил подстраховаться со всех сторон. От меня ему нужны деньги Вавилона, от тебя — билет в один конец до Европы. Умный ход для забитой в угол крысы. — У нас один враг на двоих, Хан Сок, — отрезает Винченцо, игнорируя мой веселый тон. — И он совершил глупость, забрав людей, которые дороги нам обоим. Что ты планируешь делать? Моё лицо мгновенно теряет остатки напускного веселья. Глаза сужаются. Я до боли сжимаю трубку в руке. — Первое и самое главное, Кассано: Ча Ён ничего не узнает. Я не скажу ей ни слова. Не хочу, чтобы она сходила с ума от волнения. Я решу всё сам. Спланирую визит к президенту и лично с ним разберусь. Ему нужен я? Он меня получит. Только это будет в последний раз. Наша финальная битва. И живым из этого здания выйдет только один. — Нужно спасти Мин Со И Ю Чана, — коротко бросает Винченцо. — Этим я тоже займусь. — отрезаю. — Ты же понимаешь, что я не буду сидеть, сложа руки? — скептически цыкает тот. — Делай что хочешь, — отвечаю я и сбрасываю вызов. Шум воды в душе прекращается. У меня есть от силы пара минут, пока Ча Ён вытирается полотенцем. Я быстро открываю ноутбук, стоящий на журнальном столике, скидываю туда видеофайл и включаю повтор. Вглядываюсь в каждый пиксель на экране. Президент вещает на фоне серой стены, но за его плечом… Секунду.. Глаза мгновенно цепляются за деталь. Шероховатые бетонные пилоны со специфическим шагом арматуры. А чуть правее, на ржавом фланце законсервированной трубы, едва заметен выбитый трафаретом серийный номер оборудования: «VB-04-PH». Внутри меня щёлкает переключатель. Я знаю это место. Я помню его наизусть, до последнего сантиметра чертежей. Это старый, заброшенный фармацевтический завод на окраине Сеула, принадлежавший Вавилону. Мой покойный отец строил его как секретный объект, а я лично три года назад приказал полностью законсервировать его и стереть со всех публичных карт из-за проблем с отходами. Президент засел в отцовском бункере, думая, что спрятался на нейтральной территории. Идиот. Пальцы бешено стучат по клавиатуре. Я вхожу в закрытую внутреннюю базу данных Вавилона, вбиваю серийный номер объекта и поднимаю архивные файлы. На экране разворачиваются точные спутниковые координаты здания и подробная трёхмерная схема всех подземных уровней. Скрип двери ванной заставляет меня среагировать мгновенно. Я не закрываю ноутбук, чтобы не вызывать подозрений, просто оставляю вкладку с геолокацией и чертежами открытой на весь экран и захлопываю крышку наполовину. В спальню входит Ча Ён — тёплая, пахнущая лавандой, с полотенцем на влажных волосах. Я смотрю на неё, и внутри меня всё сжимается от дикого, собственнического желания защитить её от той грязи, которая развернётся сегодня ночью. — Всё хорошо, солнце? — я улыбаюсь ей своей самой нежной, расслабленной улыбкой, когда девушка ложится возле меня. — Да, — она устало улыбается в ответ, прижимаясь к моему плечу. — Так хорошо дома… Я обнимаю её, вдыхая запах её волос, а в голове уже чётко тикает таймер. Скоро ночь. И этой крысе в президентском кресле пора выносить окончательный приговор.

༺✧⚠︎✧༻