Часть 4. Огонь и вода

Полицейская машина приблизилась и понеслась мимо. Уэнсдей лежала неподвижно. Считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Её снова передёрнуло от воспоминания о его последнем касании. Чёртов некрофил. Когда счёт перевалил за сотню, она открыла глаза. Церковь горела. Дым щипал глаза. Она села. Медленно, очень медленно, потому что каждое движение отзывалось болью. Посмотрела на себя. Рубашка расстёгнута, юбка сбита на груди, чулки спущены. Внизу живота пульсировала тупая, ноющая боль. Бетонный пол под ней был скользким и холодным. Неудивительно. Тайлер постарался. Она встала, нетвёрдо упираясь подошвами тяжёлых ботинок в пол. Пошатнулась, оперлась о скамью, расправила на себе одежду. Насколько это возможно, подтянула вверх чулки, чтобы хоть как-то создать иллюзию приватности. Она помнила, что белья больше не было. Придётся идти так. По ногам вниз стекала кровь, смешанная с другой жидкостью. Уэнсдей поморщилась глядя на это. Хорошо, что хотя бы юбка не подвела своей длиной. В глазах потемнело, но она устояла. — Разочаруешься, — прошептала она в темноту. — Сильно разочаруешься. Она пошла к выходу. Не бежала – шла, спокойно, размеренно, хотя каждый шаг давался с трудом. Огонь уже подбирался ко входу, но она успела. На паперти остановилась, глядя, как пламя пожирает церковь. Красиво, подумала она. Жутко и красиво. Она наконец вырвалась из удушливого храма на свежий ночной воздух. Холодный ветер задувал под смятую одежду, болезненно обдувая почти незащищённое тело. Но Уэнсдей было всё равно на погоду. А потом она почувствовала. Что-то за пределами зрения, за пределами слуха. Будто бы духи этого тёмного, ночного, но словно немного рыжего от разгорающегося пожара леса мягко напутствовали её, но вместе с тем решительно подталкивали к дому. Они не говорили словами – они просто были. Как тишина перед рассветом. В ней вдруг проснулась первобытная, жгучая ярость и удивительно ясная, почти сладкая ненависть. Ненависть к нему – к его рукам, к его губам, к его члену, к его фальшивой улыбке. Ненависть придавала сил, идти становилось легче с каждым шагом. Она почти сорвалась на бег, почти летела в сторону общежития, несмотря на изнуряющую боль. Ненависть стала допингом, топливом, единственным, что заставляло тело двигаться вперёд. Улыбка чуть тронула разбитые губы. — Мечтай, — прошептала она. — Наслаждайся победой, пока можешь. А потом тебя будет ждать сюрприз. И вот тогда наслаждаться буду уже я. В общежитие она вернулась под утро. Кралась пустыми коридорами, перебежками от стены к стене, почти как призрачная тень, и только у двери своей комнаты наконец сорвалась на бег. Повезло, что ей никто не встретился на пути. Ворвалась, заперлась на все замки, прислонилась спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Хорошо, что Энид не было – ускакала к своему парню, как обычно счастливая и беззаботная. Это было на руку. Она постояла несколько минут, выравнивая дыхание, потом почти спокойно подошла к шкафу. Действовала на автомате, словно по встроенному алгоритму выживания. Достала одежду – самую закрытую, что нашла в шкафу. Это было почти жизненно необходимо. Словно это могло вернуть контроль. Потом – сразу же в ванную. Снова почти триумфально заперла дверь, закрывшись на все замки. Какое счастье. Сбросила грязную одежду, утрамбовала в мусорную корзину. Конечно же, не следовало так делать. Конечно, сейчас она уничтожает улики. Но что-то, словно поселившийся в мозгу прион, отчаянно противилось рациональной части разума. Что-то в её голове просило, почти требовало как можно скорее удалить все следы этого мрачного приключения из организма. Уэнсдей послушалась. Горячая вода обрушилась на неё – первое нормальное ощущение за эту бесконечную ночь. Она стояла и смотрела, как вода становится сначала мутно-бордовой, потом розовой. Её кровь. Его семя. Всё смешалось в одну грязную реку, утекающую в никуда. Она тёрла себя мочалкой яростно, остервенело, до красноты, до царапин, до крови. Особенно там, внизу, где его прикосновения чувствовались до сих пор – липкие, грязные, абсолютно неправильные. Гель для душа пах приторно-сладко, кондитерски-убийственно. Энид купила его на распродаже ещё в прошлой жизни, неделю назад. Раньше Уэнсдей не замечала запаха, теперь он казался невыносимым. Она направила сильную струю воды между ног – больно, но правильно. Улик больше нет. Она выдохнула без сожаления. Не важно, всё сейчас было не важно. Наконец выйдя из душа, методично отыскала в аптечке пузырёк с рецептурными таблетками, которые Энид принимала в полнолуние от мучительной мигрени. Отправила две в рот, разжевала, даже не запивая. Горечь была почти сладостью. В её планы не входило тратить день на болезненные судороги. Нашла спирт. Некоторое время подумала, взвешивая все за и против, и решила, что лучшего варианта в сложившейся ситуации не найти. Наконец, собравшись с мыслями, вылила половину флакона в самое чувствительное место. Зашипела сквозь зубы, сдерживая рвущийся наружу крик, когда огненная жидкость обожгла повреждённые ткани. Глаза защипало от слёз – не от боли, от унижения. От того, что приходится это делать. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с водой. Она не пыталась их сдерживать. Просто стояла и плакала – тихо, беззвучно. «Интересно, – подумала она сквозь пелену слёз, – так вот как становятся женщиной? С помощью грешника, возомнившего себя праведником? Захватывающее приключение. Но повторять я его не буду». — Спасибо, папа, за чувство юмора, — прошептала она. — Оно всегда помогает. Потом она стояла, просто держа в руках полотенце. В голове возник настоящий штиль – перегруженная нервная система отключилась, давая передышку на время. С ней бывало такое раньше, когда мир становился слишком громким. Сейчас это было благословением. Очнувшись от этого мимолётного, почти кататонического ступора, она начала с каким-то отстранённым интересом изучать следы на теле, словно судмедэксперт – сантиметр за сантиметром. Проводила пальцем по гематомам, царапинам. Они были почти везде. Заглянуть себе за спину она не могла, но догадывалась, что почти не увидит на ней ни одного светлого участка. Потом, стараясь лишний раз не касаться, проверила там, куда до этого старалась не смотреть. Всё было в порядке, кровь почти перестала идти. Значит ничего критичного. Удовлетворительно кивнув в пустоту, она начала одеваться. Наконец-то. Закончив, она надела на голову капюшон. Хотелось выйти отсюда и наконец прилечь. Чудовище, играя в свои тёмные игры, окончательно истратило все её ресурсы на ближайшее время. В комнате было темно. Она села на кровать, забралась под одеяло, осторожно поджимая ноги под себя, и, машинально схватив подушку, уставилась в стену. Она не думала ни о чём. Просто сидела и смотрела. Капюшон скрывал её от мира, создавая иллюзию безопасности. Так её и застал рассвет. И Энид.