Часть 5. Присутствие

Энид вернулась под утро. С плюшевым мишкой в руках, напевая под нос любимую мелодию. В последнее время всё было так чудесно, что она чувствовала себя полностью счастливой, когда входила в комнату на цыпочках, крадясь, чтобы не разбудить Уэнсдей. Но Уэнсдей не спала. Она сидела на кровати и прожигала стену взглядом, цепко сжимая подушку в руках. На голове был капюшон, слегка прикрывающий лицо. В полумраке она казалась призраком – бледная, неподвижная, почти незаметная. — Твою ж... — выдохнула Энид, прижимая руку к груди. — Я чуть инфаркт не получила. Нельзя же так пугать! — Доброе утро, — ровно ответила Уэнсдей. — Доброе. — Энид прошла к своей кровати, села. Что-то было не так. Она чувствовала это кожей. — Ты рано встала. — Я и не ложилась. Гуляла. — Гуляла? Где? — Просто гуляла. Энид насторожилась. Уэнсдей никогда не гуляла просто так. — А... понятно. Она стянула кроссовки, бросила под кровать. — Представляешь, я сегодня так классно провела время! Мы с Аяксом... ну, того самого.... — Поздравляю. — Эй, бука, хоть бы порадовалась для приличия. — Я рада. Энид нахмурилась. Это было слишком отрешённо даже для Уэнсдей. Она что, даже никак не прокомментирует? Энид решила сделать вид, что всё нормально, но краем глаза наблюдала за подругой. Уэнсдей сидела неестественно прямо, будто боялась пошевелиться. Капюшон скрывал лицо, но Энид видела, как она напряжена, как судорожно сжаты пальцы. — Ты в порядке? — спросила Энид осторожно. — В полном. — Выглядишь странно. — Я всегда так выгляжу. Отстань. Энид хмыкнула, плюхнулась на кровать, начала листать ленту. Но мысль не отпускала. Что-то было не так. Она раньше не замечала, чтобы Уэнсдей носила капюшон в помещении. Зачем, если в комнате тепло? Она искоса поглядывала на подругу. Та сидела всё так же неподвижно. Руки на коленях чуть заметно подрагивали. Странно. Уэнсдей никогда не дрожала. — Уэнс, — сказала Энид, откладывая телефон. — А почему ты в капюшоне? В комнате же тепло. — Холодно. — Мне не холодно. — Ты не я. Мне холодно. Энид пожала плечами. Ладно. — Слушай, — сказала она, пытаясь говорить непринуждённо. — Ты слышала? Там церковь горела ночью. Заброшенная, на окраине. В новостях сказали – поджог. Уэнсдей молчала. Потом ответила: — Слышала. — Жуть, да? Кому понадобилось жечь церковь? — Монстрам часто нужен огонь. Чтобы скрыть следы. — Каким монстрам? — Например, волкам в овечьей шкуре. Энид посмотрела на неё. Что-то в голосе... Странная интонация. Она встала, прошла к столу, делая вид, что ищет что-то. Краем глаза наблюдала за Уэнсдей. Та не двигалась. И тут Энид заметила то, на что не обратила внимания раньше. Глаза. Какой-то странный, нездоровый блеск, и взгляд... Отрешённый, чужой, будто взгляд на тысячу ярдов, как у людей, вернувшихся из горячих точек. Энид скользнула взглядом от лица подруги чуть ниже и ужаснулась. На шее, там, где капюшон чуть отставал, виднелись тёмные пятна. Следы от пальцев. Сердце пропустило удар. В голове проносились обрывки мыслей. Церковь. Пожар. Уэнсдей гуляла ночью. Вернулась под утро. Сидит в капюшоне, дрожит, смотрит в стену. На шее синяки. — Уэнсдей, — голос вдруг сел. — Что у тебя на шее? — Ничего. — Я вижу. — Значит, тебе кажется. Энид подошла ближе. Осторожно, как к раненому зверю. Села на пол напротив. — Мне не кажется. Сними капюшон. — Зачем? — Хочу посмотреть на тебя. — Я не экспонат. — Ты моя подруга. Сними. Прошу. Пожалуйста. Молчание. Потом Уэнсдей медленно стянула капюшон. Энид ахнула. Лицо было бледным, губы искусаны, тот же неестественный блеск в глазах. Но главное – шея. Вся в багровых, чёрно-синих следах от пальцев. Чёткий, страшный рисунок – кто-то душил её. Сильно. Долго. — О боже, — выдохнула Энид. — Кто это сделал? — Догадайся. И страшная догадка пронзила разум. — Тайлер, да? Уэнсдей кивнула. Один раз. Едва уловимо. Энид закрыла глаза. В голове проносились картинки – одна страшнее другой. Она представила, как Уэнсдей идёт ночью одна. Как он поджидает её. Как она не отступает. Как он хватает её. Как... — Когда? — спросила она хрипло. — Сегодня ночью. В церкви. Которая сгорела. — Он... что он сделал? — Всё, Энид. Всё, что хотел. Долго. Подробно. С удовольствием. Энид почувствовала жгучую, первобытную ярость. На мгновение она ослепла от неё. — Где он? Я убью эту тварь! — Не стоит. Слёзы потекли по щекам. Энид не могла их остановить. Не могла быть спокойной, когда... — Прости, — прошептала она. — Боже мой, прости, я не знала, я была с Аяксом, я бы... — Ты не обязана была знать. Ты не моя нянька. — Но я могла бы... — Ничего бы не изменилось. Он хотел этого. Он ждал этого. И он получил это. — Ты... — Энид запнулась, подбирая слова. Взгляд неосознанно дёрнулся вниз. Она представила его вес, его руки, его... Представила – и задохнулась. — Тебе... нужна помощь? Врач? Это может быть... серьёзно... — Всё не настолько серьёзно, если я до сих пор здесь, — ровно ответила Уэнсдей. — И кроме того, я нашла твои таблетки. Энид выдохнула. Но легче не стало. Наоборот – следующая мысль ударила наотмашь. Он явно не стал бы тратить время на соблюдение предосторожности... а ведь у него был вагон времени и он явно этим временем воспользовался … — Слушай... — голос сел. — Это, конечно, не моё дело, но… он же не думал о... ну, ты понимаешь... Она не договорила, вскочила, кинулась к тумбочке. Принялась лихорадочно рыться в ящиках, вороша канцелярию, упаковки с печеньем и прочую мелочь. На дне нашла маленькую картонную коробочку и с облегчением выдохнула. — Вот, — протянула она коробочку Уэнсдей. Голос её звучал смущённо, но твёрдо. — Я держала это чисто на всякий случай... Думаю, тебе сейчас нужнее… если у тебя тоже не завалялось… Уэнсдей взяла коробочку, повертела в руках. Время ещё было, она знала это – где-то в глубине затуманенного сознания ровно тикал счётчик, отмерявший положенные часы. Она и сама собиралась заняться этим вопросом чуть позже, когда тело перестанет напоминать о себе каждым движением. Но Энид, как всегда, опередила. Бегло взглянув на инструкцию, Уэнсдей выпила таблетку сразу. Не запивая, проглотила горечь, вернула пустую упаковку. Энид бросила её в мусорку. Коротко. Не глядя. На этом всё. Осторожно подошла к чужой кровати и с трудом решилась спрашивать дальше. — А... когда ты вернулась? — Под утро. — И ты всё это время сидела здесь одна? — Да. Энид с трудом выпустила воздух из лёгких. — Что мне делать? Я могу как-то помочь? — Ничего не нужно. Ты уже помогаешь. Просто сиди здесь. — И всё? — И всё. Энид кивнула и осталась сидеть. Прошёл час. Энид сделала чай, Уэнсдей взяла кружку, но не пила – просто грела ладони. Энид взглянула на подругу. Та сидела всё так же прямо, но напряжение в позе будто отпустило. Взгляд стал расфокусированным, на лице появилась тень странной эйфории. Таблетки сделали свою работу. Энид выдохнула. — Уэнс... ты как? — Вполне приемлемо. Но Энид успела заметить, как та слегка поерзала на кровати – одно небольшое движение, будто бы пытаясь найти удобное положение в пространстве. Не нашла. А потом вновь замерла в напряжении. На лицо на секунду легла неясная, чуть различимая тень. Энид хватило и этого мгновения. — Точно? — Я всё ещё чувствую его присутствие. — Она помедлила, словно обдумывая смысл произнесённого. — Но его здесь нет, всё в порядке. — Я понимаю… — Энид с силой сжала зубы, не решаясь уточнять, хотя, конечно же, понимала всё и без слов. — Его здесь нет. — Знаешь, — сказала Уэнсдей, внезапно нарушив тишину. Голос её звучал отстранённо, слова будто плыли в лёгкой, туманной дымке. Где-то на периферии она отмечала: таблетки сделали своё дело, притупив не только боль, но и контроль. Ей было почти... спокойно. — Я откусила ему палец. Когда он пытался выдавить мне глаза. — Что?! — Да. Он пытался выдавить мне глаза. Я отказала ему в этом. Глаза мне ещё нужны. — О боже... — Энид прижала руку ко рту, но глаза уже начинали блестеть от смеси ужаса и восторга. — И что, серьёзно? — Абсолютно. Почти целую фалангу. И выплюнула ему в лицо. Энид фыркнула – истерически, на грани смеха и слёз. — Ты невероятна. И в такой ситуации себя отстояла. — Это было логично. Самая доступная цель. — И как он? — Разозлился. Но я успела порадоваться. Чистое удовлетворение. Энид улыбнулась, чувствуя странную, не совсем уместную гордость. — Он даже прихватил моё бельё, — вдруг сказала Уэнсдей. — Фу. Зачем? — Трофеи. Для мастурбации, надо полагать. Скучно и банально. — Ещё больше фу. — Согласна. Действительно неприятно. — А потом он душил меня, — продолжила Уэнсдей. — И я притворилась мёртвой. — Что?! — Если он думает, что убил меня, у него больше шансов сбежать. И он сбежал. Как нашкодивший щенок. Видимо, забыл про улики в кармане. Идиот. Энид посмотрела на неё. На бледное лицо, на жуткие синяки на шее, на этот странный, почти весёлый блеск в покрасневших глазах, чуть расширенные зрачки, один едва заметно шире другого. Энид мысленно обдумала и не смогла удержаться от вопроса. — Ты в порядке? По-настоящему? — Нет. Но буду. — Когда? — Когда-нибудь. Энид кивнула. Она вдруг почувствовала такую острую солидарность с этой странной девочкой, что захотелось обнять её. Но она знала – Уэнсдей не любит прикосновений. Особенно сейчас. — Я с тобой, — сказала она просто. — Что бы ни случилось. — Знаю. — Что будешь делать дальше? — Ждать. — Чего? — Справедливости. Энид улыбнулась сквозь слёзы. — Ты самая жуткая из всех, кого я знаю. — Я знаю. — Но ты моя. — Знаю. Они сидели и смотрели, как за окном проносится день.

***

Солнце переползло через подоконник, залило комнату розоватым светом, спряталось за соседнее здание. День тянулся бесконечно, как жевательная резинка. Уэнсдей сидела всё в той же позе – прямая спина, руки на коленях, взгляд в пустоту. Энид не задавала вопросов. Она просто вставала, уходила на кухню и возвращалась с кружкой. Чай. Горячий, сладкий, какой Уэнсдей никогда не пила. Но сейчас она брала кружку, делала несколько глотков – обжигающих, почти болезненных – и ставила обратно на тумбочку. Чай остывал. Энид забирала остывшую кружку, уносила и через некоторое время возвращалась с новой порцией. Уэнсдей не спала прошлой ночью. Не спала и сейчас. Глаза смыкались против воли, несмотря на то, что вернулась головная боль, тело налилось свинцовой тяжестью, но стоило векам сомкнуться – перед внутренним взором вспыхивала церковь, его лицо, каменный пол. Она открывала глаза и снова смотрела в стену. Она снова закрыла глаза. Всего на секунду. И провалилась в сон.

***

...А потом, среди ночи, раздался крик. Энид никогда не слышала такого прежде. Это был не просто крик. Это был звук, идущий из такого глубокого, тёмного пространства, о существовании которого она даже не подозревала. Животный, пронзительный, чужой. Она вскочила, подбежала. Уэнсдей уже сидела на кровати. Не металась – просто сидела, уже с прямой спиной, но взгляд был абсолютно пустой, направленный сквозь стену, сквозь Энид, сквозь этот мир. Волосы растрепались, она часто дышала, но не шевелилась. Энид опустилась на корточки рядом, не решаясь коснуться. — Уэнс... Уэнс, ты здесь? Тишина. Несколько секунд, которые растянулись в вечность. А потом Уэнсдей моргнула. Один раз, второй. И что-то в её лице изменилось – едва уловимо. Взгляд перестал быть пустым, но не стал осмысленным. Он стал... растерянным. Таким Энид никогда у неё не видела. Губы шевельнулись. — Папа, где моя гильотина для кукол? Голос был тихий. Незнакомый. Совсем не тот ровный тон, к которому Энид привыкла. Энид замерла. Сердце пропустило удар. — Что?! — изумлённо выдохнула она. Уэнсдей снова моргнула. Взгляд медленно фокусировался, возвращаясь. Пустота снова затянула глаза, но теперь в ней проступило что-то ещё – слабое узнавание. — Что? — переспросила она. Голос восстанавливался, становясь прежним. — Что ты только что сказала?! Уэнсдей посмотрела на неё с лёгким недоумением. — Ничего. Я не помню. Энид сглотнула. — Ты кричала во сне. — Нет. — Уэнсдей мотнула головой. Движение вышло резким, слегка раздражённым. — Не помню. С чего ты взяла? Она говорила это спокойно, но Энид почудилась тень растерянности, которую Уэнсдей тут же спрятала. — Ладно, — Энид заставила голос звучать ровно. — Наверное, мне показалось. Спи. Энид ещё раз внимательно посмотрела на подругу и вдруг заметила: зрачки снова сузились. Почти в точку, хотя в комнате было достаточно темно. И опять один больше другого. Препарат перестал действовать. Она молча встала, дошла до ванной, взяла аптечку и достала пузырёк. Налила в стакан воды. Протянула Уэнсдей вместе с таблеткой. Та взяла, не глядя. Проглотила. Сделала пару глотков, поставила стакан на тумбочку. И снова натянула одеяло до подбородка. — Чай будешь? — тихо спросила Энид. — Завтра. Может быть. — Уэнсдей машинально помотала головой в знак протеста и медленно опустилась обратно на подушку. Энид понимающе кивнула и отвернулась, сделав шаг к своей кровати – и замерла. Уэнсдей натянула одеяло на голову. Раньше она так никогда не делала. Ни разу за всё время, что они жили вместе. Даже в самые холодные ночи одеяло лежало ровно, открывая лицо луне. А сейчас – тёмный, глухой кокон. Энид смотрела на этот кокон и не могла отвести взгляд. А потом из-под одеяла показалась маленькая бледная девичья рука, с браслетом гематом на запястье. Медленно, она шарила по полу возле кровати. Пальцы ощупывали половицы, натыкались на пустоту, снова искали. Нашли. Схватили подушку, которую Уэнсдей сбросила во сне, и затянули её под одеяло. Тишина. Энид не нужно было видеть, чтобы понять: там, в темноте, Уэнсдей прижимает подушку к груди. Обеими руками. Крепко, как держат единственное, что осталось. У Энид что-то сжалось внутри – так сильно, что стало трудно дышать. Она легла в свою кровать, повернулась лицом к стене и только тогда позволила себе заплакать. Тихо. Беззвучно. Чтобы никто не услышал. Она плакала от бессилия, от злости, от того, что не может ничего исправить. А потом слёзы кончились. Осталась пустота и холодная, звенящая ясность. Она закрыла глаза и начала представлять. Тюремная камера. Тайлер сидит на койке – не уверенный, не нависающий, а мелкий, жалкий. Она заходит. Он поднимает глаза, и в них – страх. — Ты осознаёшь, что ты сделал? — спрашивает она. — Ты вообще это понимаешь? Хоть на одну гребаную секунду?! Ты осознаёшь, что именно ты сделал?! Слышишь меня, урод?! Он открывает рот, чтобы оправдываться, но она не слушает. Её рука уже тянется к его горлу. Пальцы сжимаются на кадыке, когти легко вонзаются в плоть – и резко, с усилием, вырывают его. Хрящ хрустит, кровь брызгает, он падает, хватаясь за шею, пытаясь вдохнуть и не может. А она смотрит ему в глаза и видит там, в последнюю секунду, понимание. Да. Вот что ты сделал. Вот как это чувствуется, когда твою жизнь просто вырывают. Энид перебирала способы, наслаждалась деталями, и с каждым новым убийством в голове ей становилось легче. Спокойнее. Почти хорошо. Дыхание выровнялось, мышцы расслабились. Фантазии о мести сделали своё дело: они вернули ей иллюзию контроля. Энид уснула с этой мыслью, зная, что завтра снова будет держаться, снова будет рядом. А пока – можно просто спать.

***

Энид проснулась на рассвете. В комнате было тихо, только ровное дыхание подруги нарушало безмолвие. Она встала, посмотрела на розоватое небо за окном и уже собиралась идти чистить зубы, как её взгляд случайно зацепился за что-то странное. Сначала она не поняла. Просто что-то было не так. И только когда, проходя мимо кровати, машинально окинула Уэнсдей тревожным взглядом – проверяя, – до неё дошло. Энид замерла на месте, как вкопанная. Задержала дыхание – не резко, а от удивления. И от чего-то, что отдалённо напоминало счастье. Уэнсдей улыбалась во сне. Искренней, широкой улыбкой, которую почти нереально было увидеть днём. А из-под закрытых век по прохладным щекам медленно стекали две одинокие дорожки. Энид выдохнула. Медленно, облегчённо. — Таблетки подействовали, — тихо проговорила она, почти шёпотом, чтобы не спугнуть. — Наконец-то. Она зашагала в ванную. Почти без страха. Почти со спокойствием на душе. Солнце поднималось над горизонтом.