Сны и тени.

Солнце печёт, я лежу на шезлонге, загораю. От моря веет прохладой, но мне не холодно. Я лежу и думаю. Обо всём и ни о чём. С того дня тревога не отпускает. Почему? Почему она просто пропала? Не то чтобы мы были самыми лучшими подругами – познакомились недавно. Но я считала её подругой. А она меня – нет? Алиса просто появилась. Вся такая… необычная. Я сразу захотела с ней познакомиться. Несмотря на её холодный характер, рядом с ней было комфортно. Она слушала все мои истории, помогала в мелочах. Мало рассказывала о себе – как и Алекс. Это у них семейное. Она вечно всем помогала. Хотя на вид – пофигистка. Алиса, почему ты пропала? Я верчу эту мысль каждый день. Ответа нет. Алекс с Ромой недоговаривают, но я сама всё узнаю. Уже темнеет? Смотрю на часы – почти восемь. Неужели весь день в мыслях? Я беру сумочку, иду к дому. — Полина… Полина… Голос с моря. Знакомый. Я оборачиваюсь. Алиса. Стоит посреди воды. Только другая. Карие глаза, тёмные, почти чёрные. Короткие волосы. Исхудавшая. Глаза наполнены болью. Я узнаю её не сразу. — Алиса… это ты? — Да, Поля. Иди сюда. Бегу к берегу. Неужели это она? — Алиса, где ты, чёрт возьми, была?! Все переживают! Я срываюсь на крик. Какая же она дура. — Поля, это сон. Дай мне рассказать. — Сон? Но это не похоже… — Не важно. Просто выслушай. Я скучала. По тебе, по Алексу, по Роме. — Где ты? — Перестаньте меня искать. Пожалуйста. — Нет. — Ты не изменилась. Но я серьёзно. Вам так будет лучше. Безопаснее. Я нужна одним людям. Они очень плохие. Алекс тебе всё расскажет. Я знаю, что ты ему расскажешь. Полина, пожалуйста, отговори их. И сама не лезь. Так нужно. Это единственный вариант. Я не могу долго находиться здесь. Знай, что я жива. Всё хорошо. Я люблю тебя и Алекса. А Рома – хороший друг. Забудьте меня. Прощай, родная… — Что? Алиса, нет! Стой! Подожди, прошу! Она смотрит на меня чужими глазами, и медленно исчезает. Море окрашивается в тёмно-красный цвет. Вот такой запрет, прощай, увидимся во снах Дай мне посмотреть последний раз в твои глаза Лучше умереть, если с тобою быть нельзя… Просыпаюсь. Часы показывают два часа ночи. Надеюсь, Алекс не против ночных гостей. Я сделаю, как она просила. Отговорю их. А потом найду сама. Собираюсь тихо, выхожу из квартиры. Мама, наверное, пьяная, отсыпается. Папа на вахте. Проблем не будет. На улице холодно. Я иду и думаю о ней. Вспоминаю, как мы сидели в столовой, как нас рассаживали, а мы кидали записки. Я не смогу заставить её вернуться. Но, может, узнаю хоть что-то. Не замечаю, как дохожу до их дома. Подъезд открыт – повезло. Захожу в лифт, еду на её этаж. Что сказать? «Привет, Алекс! Ко мне пришла Алиса и сказала, чтобы мы её не искали. Время два часа ночи, но это важно! Пока!» После такого мы точно перестанем общаться. Постучаться в дверь сложно. Особенно к Алексу. Так, Поля, ты справишься. Тук. Тук. Тук. Медленные шаги. Спустя минуту на пороге появляется Алекс. Глаза полны боли. Он тоже похудел. Они с Алисой очень похожи. — Полина? Ты видела время? Какого чёрта ты шатаешься по городу одна? — Прости. Я подумала, это срочно. — Заходи скорей, не замёрзла? — Нет… Я захожу в квартиру. Здесь всё по-другому. Раньше было тепло, пахло кофе, чем-то домашним. А сейчас – холод. И тишина. Такая, которая бывает только когда из дома уходит кто-то важный. Алекс ведёт меня на кухню. Рома сидит за столом, смотрит в стену. Увидев меня, поднимает голову. Кивает. Молчит. — Садись, — Алекс ставит передо мной кружку с чаем. — Рассказывай. Я сжимаю пальцы. Чай горячий. Я не пью. Смотрю на них обоих. — Мне приснилась Алиса. Рома замирает. Алекс не двигается. Только глаза становятся другими. — Что она сказала? — голос у него тихий. Слишком тихий. — Она… она просила передать, что у неё всё хорошо. Что она жива. — Я смотрю в кружку. — Что вы не должны её искать. — Почему? — Она сказала, что так безопаснее. Для всех. Алекс откидывается на спинку стула. Закрывает глаза. Я вижу, как напряжены его плечи. Как сжаты кулаки. — Она изменилась, — говорю я. — Волосы короткие, чёрные. Глаза карие. Она… она не похожа на себя. — Ты видела её во сне, — Рома говорит медленно, будто пробует слова на вкус. — Как она выглядела? — Исхудавшая. Уставшая. Но она улыбалась. Как раньше. Ложь. Она не улыбалась. Она смотрела чужими глазами и говорила «прощай». Но им нельзя знать. Нельзя. — Она просила передать, что любит нас, — добавляю я. — И что Рома – хороший друг. Рома смотрит на меня долго. Потом отводит взгляд. — Это всё? — Она сказала, что вы должны остановиться. Что если будете искать дальше – пострадаете. Алекс молчит. Я вижу, как внутри него что-то борется. Надежда и боль. И страх, который он не показывает. — Ты веришь, что это была она? — спрашивает он. — Верю. — Тогда почему ты здесь? В два часа ночи? Если она просила остановиться – почему ты пришла? Я смотрю на него. На его усталое лицо, на тени под глазами, на руки, которые дрожат, когда он думает, что никто не видит. — Потому что ты бы не остановился, даже если бы я сказала, — отвечаю честно. — Потому что я тоже хочу её найти. — Она сказала не искать. — Она сказала вам не искать, — я смотрю ему в глаза. — Мне она не запрещала. Рома усмехается. Горько, тихо. — Ты тоже дура, — говорит он. — Знаю. Алекс смотрит на меня. Долго. Потом кивает. — Рассказывай всё. Что видела. Что чувствовала. Каждую деталь. Я рассказываю. Про море. Про то, как она стояла посреди воды. Про её чужие глаза. Про её голос. Про то, как она исчезала, а вода становилась красной. — Красной? — переспрашивает Рома. — Да. Я не знаю, что это значит. Они переглядываются. Я вижу, что они что-то знают. Что-то, чего не говорят мне. — Вы что-то скрываете, — говорю я. — Всё время что-то скрываете. Я устала от этого. — Полина… — Нет, — я встаю. — Она моя подруга. Я имею право знать. Что за люди её ищут? Почему она ушла? Почему вы оба выглядите так, будто войну проиграли? Алекс молчит. Рома смотрит в сторону. Я жду. — Она особенная, — наконец говорит Алекс. — Не потому, что глаза разного цвета. Не потому, что волосы рыжие. Её род… у неё дар. И есть люди, которые хотят этот дар использовать. — Какой дар? — Она чувствует людей. Видит будущее во снах. Её запах… — он замолкает. — Её запах притягивает альф. Привязывает к себе. Если она попадёт к тем людям – её сделают оружием. Или продадут. Или будут использовать, чтобы выводить таких же. Я смотрю на него. На его лицо. На руки, которые сжимают кружку так, что костяшки белеют. — Поэтому она ушла, — говорю я. — Да. Чтобы защитить нас. — Дура, — шепчу. — Дура, — соглашается Алекс. Я сажусь обратно. Молчу. Думаю. — Я помогу вам, — говорю. — Нет. — Алекс… — Нет. Она ушла, чтобы защитить. Я не позволю ей уйти зря. Если ты влезешь – она никогда себе этого не простит. — А если она пострадает? Если ей нужна помощь? Если она одна, в чужом городе, без денег, без… — Она не одна, — Рома поднимает голову. — Она справляется. Ты видела её во сне. Она жива. — Но… — Полина, — Алекс наклоняется ко мне. — Я обещал ей защищать вас. Всех. Тебя, Рому, себя. Я не нарушу это обещание. Ты не будешь её искать. Ты будешь жить своей жизнью. Ходить в школу, смеяться, смотреть свои сериалы. Поняла? Я смотрю на него. Хочу сказать «нет». Хочу сказать, что он не может мне указывать. Но в его глазах – такая усталость, такая боль, что слова застревают в горле. — Поняла, — говорю. Вру. Утром я возвращаюсь домой. Мама ещё спит. Папа не приезжал. Я завариваю чай, сажусь на кухне. Алиса. Чёрные волосы. Карие глаза. Исхудавшее лицо. Я запомнила. Всё. Я не буду искать, как они. Я буду искать по-своему. Тише. Осторожнее. Так, чтобы никто не узнал. Она просила отговорить их. Я отговорила. Но она не просила отговорить себя. Я достаю телефон. Открываю заметки. Пишу: Алиса. Чёрные волосы, короткие. Глаза карие. Худая. Город на юге? Море? Сохраняю. Начинаю искать. /// — Ты сегодня молчаливая, — Анатолий ставит передо мной стакан с соком. — Что случилось? — Ничего. — Врёшь. Я смотрю на него. На его седые волосы, на усталые глаза. На руки, которые держат стакан. — Мне приснилась подруга, — говорю. — Она сказала, что я должна вернуться. — И что ты ответила? — Ничего. Я проснулась. Анатолий кивает. Молчит. — Я не вернусь, — говорю. ф— Это было бы глупо. — Глупо, — соглашается он. — Но люди часто делают глупости, когда скучают. Я не отвечаю. Потому что он прав. Я скучаю. Так, что внутри всё болит. — Ты говорил, что хочешь мне помочь, — я поднимаю глаза. — Помоги мне найти того, кто убил мою мать. Анатолий замирает. Смотрит долго. Взвешивает. — Ты уверена? — Уверена. — Это не работа для пятнадцатилетней девочки. — Я не девочка. — Ты девочка, — он говорит твёрдо. — Какая бы ты ни была сильная, какая бы холодная – ты ребёнок. И твоя месть не сделает тебя взрослой. — Я не прошу вас судить меня. Я прошу помочь. Он молчит. Потом вздыхает. — Я узнаю. Что смогу. Но обещай мне одну вещь. — Какую? — Ты не бросишься мстить сразу. Ты подумаешь. Посоветуешься. Со мной. Или с кем-то, кому доверяешь. — Я никому не доверяю. — Мне доверяешь? Я смотрю на него. На человека, который взял меня, отчаянную девочку, и дал работу. Который не спрашивал лишнего. Который смотрит на меня, как на дочь. — Доверяю, — говорю. Он кивает. — Тогда по рукам. Я узнаю, кто убил твою мать. А ты не лезешь в петлю сломя голову. — По рукам. Мы пожимаем руки. Его ладонь – тёплая, широкая. Моя – холодная. — А теперь, — он достаёт папку. — Есть дело. Нужно съездить в клуб на окраине. Там наши собирают деньги. Проверь, всё ли чисто. — Хорошо. Я беру папку. Выхожу. *** Клуб на окраине – дешёвый, грязный, пахнет перегаром и дешёвыми духами. Я захожу, осматриваюсь. Наши люди сидят в углу, пьют, что-то обсуждают. Подхожу. — Всё чисто? — спрашиваю. — Да, Лиса. Порядок. — Деньги собрали? — Собрали. — Хорошо. Я уже разворачиваюсь, когда слышу шум. Крики. Женский голос. Иду на звук. В подсобке – трое. Мужики. И девушка. Молодая, лет семнадцать. Они её зажали, что-то говорят, смеются. Она кричит. Пытается вырваться. Не получается. Я открываю дверь. — Выход. Они оборачиваются. Пьяные, злые. — Ты кто? — Лиса. Выход. — Какая лиса? Иди отсюда, девочка, не мешай. Я делаю шаг вперёд. Смотрю на них. Холодно. — Я сказала – выход. Один смеётся. Подходит, хватает меня за плечо. — Слушай, малая… Я не даю договорить. Двигаюсь быстро. Хватаю за запястье, выворачиваю, бью коленом в пах. Он падает, не успевает вскрикнуть. Второй бросается на меня. Я уклоняюсь, бью в челюсть. Он отлетает к стене. Третий смотрит. Бледнеет. — Ты… — Выход, — повторяю. Он вылетает быстрее, чем я успеваю моргнуть. Я поворачиваюсь к девушке. Она дрожит, смотрит на меня испуганными глазами. — Ты как? — Н-нормально… — Жива? Цела? — Да… спасибо… Я протягиваю руку, помогаю ей встать. Она шатается, хватается за стену. — Ты кто? — спрашиваю. — Я… я работаю здесь. Уборщица. — Уборщица? — Да. Меня сюда привезли. Сказали, работу дадут. А потом… — она замолкает. Губы дрожат. — Кто привез? — Люди. Не знаю, как их зовут. Они… они сказали, что я должна отрабатывать. Что должна делать всё, что скажут. Я смотрю на неё. На синяки на руках. На порванную одежду. На глаза, которые уже не плачут – потому что слёз не осталось. — Кто тебя сюда устроил? — Мужчина. Толстый, лысый. Говорят, он работает на кого-то. На конкурентов Анатолия. Я замираю. — На конкурентов? — Да. Я слышала, как они говорили. Что этот клуб – их территория. Что Анатолий сюда не суётся. Я смотрю на неё. Внутри всё холодеет. Это не просто случайность. Это не просто пьяные мужики. — Ты знаешь, где их найти? Тех, кто тебя привёз? — Нет. Они приезжают, забирают деньги, дают задания. Я… я не знаю. — Сколько ты здесь? — Месяц. Может, два. — Хочешь уйти? Она поднимает глаза. В них – страх. И надежда. — А можно? — Можно, — я достаю деньги, и бумажку с моим номером, кладу ей в руку. — Это на билет. Уезжай из города. — А они… — Они тебя не найдут. Она смотрит на деньги. Потом на меня. — А ты? Ты же работаешь на Анатолия. Если они узнают… — Не узнают. Я вывожу её через чёрный ход. Она идёт, оглядывается. Боится. — Спасибо, — шепчет. — Ты… ты не такая, как они. — Иди, — говорю. — Быстро. Она уходит. Я остаюсь. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Конкуренты. Они держат здесь девушку, заставляют работать, отрабатывать долг. Или просто – чтобы пользоваться. Я выхожу на улицу. Холодно. Ветер. Я прижимаю руки к себе. Дышу. Ровно. Глубоко. Почему я это сделала? Вопрос висит в воздухе. Я не отвечаю. Потому что знаю. Потому что не могу смотреть, как кто-то страдает. Не могу пройти мимо. Не могу быть холодной, когда надо быть холодной. Синдром спасателя, — говорил Алекс. — У тебя это от мамы. Мама. Я закрываю глаза. Вспоминаю её улыбку. Её голос. Её руки. — Если можешь помочь – помоги, — говорила она. — Даже если страшно. Даже если больно. Потому что потом будет больнее, если не поможешь. Я помогла. А теперь внутри всё болит. *** Я иду домой. Ноги несут сами. Город спит. Фонари горят. Я смотрю под ноги, чтобы не видеть людей. Чтобы не видеть ничего. И вдруг слышу. Писк. Тихий, жалобный. Я останавливаюсь. Смотрю в переулок. Там, у мусорного бака, сидит котёнок. Маленький, грязный, дрожит. Рыжий. Я подхожу ближе. Он смотрит на меня. Глаза – один голубой, один зелёный. Сердце пропускает удар. Я опускаюсь на корточки. Протягиваю руку. — Ты кто такой?.. Котёнок жмётся к стене. Боится. Я не двигаюсь. Жду. — Ты тоже один? — шепчу. — Тоже убежал? Он смотрит. Глаза – как мои настоящие. Такие же. — Пойдём со мной, — говорю. — Я никому не дам тебя в обиду. Котёнок медленно подходит. Трётся о мою руку. Мурлычет. Я беру его на руки. Маленький, лёгкий. Дрожит. Я прижимаю его к себе, укутываю в куртку. — Я назову тебя Лис, — шепчу. — Потому что ты рыжий. И потому что… потому что. Котёнок смотрит на меня. Глаза – один голубой, один зелёный. Как у меня, как у Алекса. Я иду домой. Он сидит у меня под курткой, греет. А внутри – холод. И боль. И ненависть к себе за то, что ушла. За то, что бросила. За то, что не могу вернуться. Дома я ставлю миску с молоком. Лис пьёт жадно, дрожит. Я сижу рядом, смотрю на него. — Ты будешь жить здесь, — говорю. — Я никому не дам тебя обидеть. Он поднимает голову. Смотрит. Мурлычет. Я провожу пальцами по его рыжей шерсти. Вспоминаю свои волосы. Такие же. Были. — Я должна была уйти, — шепчу. — Понимаешь? Должна. Чтобы их защитить. Лис трётся о мою руку. — Но мне больно, — голос срывается. — Так больно, что нечем дышать. Я сижу на полу, прижимаю котёнка к себе. И плачу. Впервые за всё время. Впервые с того дня, как ушла. Слёзы текут по лицу, капают на рыжую шерсть. Лис не вырывается. Он сидит, мурлычет, греет. — Я справлюсь, — шепчу. — Я должна справиться. Но внутри всё рушится. Я думаю об Алексе. О его руках, которые дрожат, когда он думает, что никто не видит. О Полине, которая врёт, чтобы помочь. О Роме, который ждёт. О маме. О её улыбке. О её голосе. О том, что она говорила: «Если любишь – отпусти». Я отпустила. А теперь не могу дышать. Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль помогает. Я чувствую её. Я жива. — Я отомщу, — шепчу. — За маму. За себя. За то, что они отняли. Лис смотрит на меня. Глаза – один голубой, один зелёный. — Я отомщу, — повторяю. — Клянусь. *** Ночь. Я сижу на подоконнике. Лис спит на моих коленях. Город за окном – чужой, холодный, безликий. Я думаю о ней. О Полине. О том, что она видела меня во сне. О том, что она не остановится. — Глупая, — шепчу. — Зачем тебе это? Зачем тебе я? Ответа нет. Только ветер за окном. Я провожу пальцами по рыжей шерсти. Смотрю на свои руки. На шрамы, которые остались. На новые, которые появятся. — Я не вернусь, — говорю себе. — Я не могу вернуться. Но внутри – холод. И страх. И надежда, которую я не могу убить. Надежда, что однажды я увижу их снова. Что всё будет хорошо. Что я смогу жить, а не выживать. Я закрываю глаза. — Простите, — шепчу. — Простите меня. Лис мурлычет. Город молчит.