Глава 14. Железобетонно

POV Канаэ: Тишина в Доме Бабочки после отъезда Ёко повисла тяжёлая, вязкая, почти осязаемая. Не та приятная тишина, что бывает после летнего дождя, когда воздух становится свежим и чистым, наполненным ароматом мокрой земли, увядшей травы и сладкой глицинии. Нет, эта тишина была иной — гнетущей. Будто кто-то невидимый натянул тугую струну внутри дома, протянул её от коридора до лаборатории, от спальни до кухни, и забыл отпустить. Каждая половица скрипела слишком громко, неестественно, словно жалуясь на тяжесть шагов. Каждый шорох в саду, каждый шелест листьев за окном казался шагом незваного гостя, нарушающим хрупкий покой, привычно царивший здесь. Канаэ сидела в своей лаборатории, склонившись над низким столиком, освещённым одинокой лампой. Перед ней стояла колба с мутной жидкостью зеленоватого оттенка. То самое зелье. Над составом которого они весь этот месяц корпели с Ёко. Конечно, работала больше Кочо, но старшей было в радость, что Ями пытается помогать. С её появлением поместье наполнилось чем-то доселе невиданным. Ями Ёко умела действовать умело, с ювелирной точностью, оставляя несгладимый отпечаток на сердце. Она обладала неким талантом сплочать людей одним своим присутствием и прорастать, пуская корни в сердце каждого. За этот короткий промежуток времени Ями стала неотъемлемой частью поместья, с ней было спокойнее. Но с её уходом тени словно сгустились, и зерно раздора проросло именно на грядке Ями Ёко — и это напрягало. Канаэ пыталась абстрагироваться от этого вязкого чувства. Она сидела над составом часами, смешивала реагенты, проверяла реакции под микроскопом, записывала формулы в свой журнал аккуратным, каллиграфическим почерком. Но взгляд упорно вёл в сторону, на соседнюю страницу, где красовались нечитаемые каракули Ями с ингредиентами, что она предлагала навскидку. С химией Ёко не дружила, тут даже не надо быть оракулом, чтобы это понять, но иногда двуцветная умудрялась, тыкая пальцем в небо, попасть в самую суть. Хотя казалось бы, этого вообще не должно здесь быть, но состав, как и логика Ями, не поддавался обычной логике. Колба была небольшой, но эффект — колоссальным. Пока им удалось приоткрыть завесу тайны лишь немного, всего несколько ингредиентов было обнаружено; некоторые Канаэ извлекла сама путем сложных процессов, а пара были вкинуты Ёко, как она пояснила, «по приколу», но при дальнейшем рассмотрении состава Кочо нашла их след в этом вареве. Больше всего Канаэ смущал их прогресс: он двигался со скоростью пьяной улитки. Много всего ещё, включая этот эффект регенерации в составе, где некоторые соединения вообще не должны были существовать вместе в стабильном виде. Они должны были вступить в реакцию, разрушить друг друга, аннигилировать. Но они существовали. Работали и самое главное — спасали жизни. Канаэ хотела понять. Хотела научиться воспроизводить это. Чтобы спасти больше жизней. Чтобы это знание продолжило жить после них. Да и тут большое влияние оказывал исследовательский интерес Кочо, уж что-что, а она никогда не сдавалась, у неё был лучший двуцветный учитель. Пальцы механически перебирали сухие травы рядом, сортируя лепестки глицинии. Вялые — в одну кучу, свежие — в другую. Движения были отточенными, привычными, доведёнными до автоматизма за годы работы. Но мысли были далеко, за пределами этих стен, там, где стучали колёса поезда, где пахло углём, дымом и опасностью. За окном уже стемнело. Сумерки сгустились, превращая знакомый сад в череду неясных, угрожающих силуэтов. Деревья вытягивали ветви, словно пальцы, пытающиеся ухватить уходящий свет. Лампа на столе горела тихо, ровно, жёлтым пятном выхватывая банки с реагентами. Но её свет не доставал до углов комнаты, где тени сгущались особенно густо, пряча там тревогу, сомнение, страх. Ёко уехала всего несколько часов назад. Вместе с Камадо, Иноске и Зеницу. Обычная миссия. Поезд. Возможно, Нижняя Луна... Да и там будет ещё Ренгоку. Целых два столпа на миссию, да ещё три весьма перспективных охотника. Всё должно пройти гладко... должно быть. Разум говорил одно: два столпа, где Ренгоку не допустит гибели подопечных. А Ёко сама по себе сила, с которой сложно не считаться, которую Кагая-сама признал. Но что-то предательски шептало внутри, холодное и настойчивое, как сквозняк из открытого окна в зимнюю ночь. Что-то не давало выдохнуть, расслабить плечи, отпустить контроль. Интуиция истребителя, та самая, что спасала жизнь не раз, что будила её за секунду до атаки, сейчас свернулась клубком в животе и тихо ныла, предупреждая об опасности. Канаэ отложила травы. Бумажка шуршала слишком громко в тишине. Она потёрла виски, чувствуя, как нарастает тупая боль за глазами, за спиной, во всём теле. Она знала Ёко всего месяц. Но за это время Ёко стала «своей». Она была странной. Даже в неком плане неправильной. Она не жаловалась, не ныла, шутила там, где другие плакали, и ела там, где другие теряли аппетит от страха. Узнав её однажды, невозможно было забыть. Она оставляла след. Как яркое пятно на белой скатерти, которое невозможно отстирать, да и не хочется, потому что без этого пятна всё кажется слишком бледным, серым, обыденным. — Канаэ-сан? Дверь бесшумно отъехала в сторону. На пороге стояла Шинобу. В руках она держала поднос с чаем. Улыбка на месте, вежливая, отточенная годами маска, но глаза внимательные. Слишком внимательные. Они сканировали сестру, выискивая признаки слабости, усталости, дрожи в руках. — Ты не спишь? — спросила Шинобу, входя и ставя поднос на стол. — Уже поздно. Завтра много работы. Пациенты не ждут. — Не хочется, — честно призналась Канаэ. Голос звучал тихо, будто она боялась разбудить кого-то невидимого. — Что-то тревожит. Шинобу вздохнула, поправляя хаори. Движение было плавным, изящным, но в нём читалось напряжение. — Из-за Ёко-сан? Канаэ кивнула. Взгляд вернулся к травам. — Да нет, она же уехала вместе с мальчиками, да и Ренгоку-сан с ними. Всё будет хорошо. — Должно быть, — повторила Шинобу мягко. — Но ты же знаешь, наша работа… Она не про «должно». Она про «как получится». И часто получается так, что мы просто собираем осколки. — Я знаю, — Канаэ взяла чашку. Чай был тёплым, успокаивающим, с запахом ромашки и мёда. Но он не грел. Тепло не доходило до пальцев, не проникало внутрь, не рассеивало холод, что поселился в груди. — Но сегодня особенное чувство. Будто воздух изменился. Стал разреженным. Тяжело дышать. Шинобу подошла ближе, положила руку ей на плечо. — Иди спать, сестра. Ты нужна нам с холодной головой. Если что-то случится… Мы узнаем. Вороньи связи работают быстро. Канаэ послушно кивнула. Она пошла в свою спальню, легла, закрыла глаза. Сон не шёл. Она ворочалась. Постель казалась неудобной, подушка слишком горячей, одеяло слишком тяжёлым. Каждый шорох за окном заставлял вздрагивать. Сердце билось слишком часто, сбивчиво, пропуская удары. Так прошло несколько часов. Близилось утро. Небо начало светлеть, приобретая тот самый светлый оттенок, но сегодня он не приносил должного умиротворения. — Ладно, — прошептала она в полумрак, чувствуя, как затекла спина. Канаэ встала, умылась холодной водой, привела себя в порядок. Вернулась в лабораторию. Снова засела за изучение зелья. Банки, колбы, ступки. Знакомые запахи трав и спирта. Это успокаивало. Здесь, в лаборатории, всё было подчинено законам химии. Предсказуемо. Безопасно. В отличие от жизни. Она склонилась над столом. Колба с мутной жидкостью. Ёко настаивала, что ингредиенты нужно добавлять в определённом порядке. Канаэ проверяла, записывала. Пыталась найти логику в химии, в магии, в том чуде, что Ёко называла «зельем». Стук в ставни раздался внезапно. Резкий. Настойчивый. Сначала Канаэ не обратила внимания, была слишком погружена в процесс, но стук повторился. Чаще. Громче. Настойчивее. Канаэ обернулась. В окне чернела фигура, вернее — белела. Понко. Ворона Уз Ёко. Единственная на весь корпус белая ворона. Канаэ бросилась к окну, распахивая ставни. Холодный утренний воздух ворвался в комнату. Ворона влетела внутрь, тяжело плюхнулась на стол, захлопала крыльями, роняя перья. Белые перья были взъерошены, глаза безумные, клюв приоткрыт. Она скакала по столу, роняя баночки, разбивая одну за другой, не замечая, не заботясь. Она не рапортовала. Она паниковала. — Кар! Кар! Ой, беда! Кошмар! Кар! — вопила Понко, постоянно срываясь на сбивчивый хрип. — Ёко-сан! Там… кровь! Много красного! Понко видела! Ой, там это… не встаёт! Кар! Кровь везде! Помогите! Понко не знает, что делать! Кар! Два демона! Канаэ замерла. Руки опустились вдоль тела. Пальцы онемели. Воздух стал тяжёлым. Звуки исчезли. Остался только стук собственного сердца в ушах. — Понко, — голос прозвучал чужим. Сухим. Треснувшим, как сухая ветка под ногой. — Где они? Покажи. Ворона каркнула, схватила клочок бумаги в клюв, заметалась у окна, указывая направление, продолжая нести бессвязную чепуху про небо. Она была вся взъерошена. Канаэ сорвалась с места. Судорожно, дрожащими пальцами отправила своего ворона, чтобы собрал какуши. Срочно. Немедленно. Всё необходимое. Инструменты, бинты, зелья, всё, что может спасти жизнь. Рука метнулась к столу. Пальцы обвились вокруг холодного стекла. Пузырёк с зельем. Тем самым. Канаэ схватила его, не думая. Они ещё успеют разобраться во всё, но сейчас важнее Ёко. — Шинобу! — крикнула она через весь дом, не заботясь о тишине, о покое, о правилах. Голос сорвался на визг, на отчаяние, на мольбу. Сестра появилась почти мгновенно. Улыбка исчезла. Маска спала, обнажив сталь, решимость, готовность. — Мы выдвигаемся, тотчас же, — кратко бросила Канаэ, хватая сумку с препаратами. Руки тряслись, но она заставила их слушаться. *** Дорога казалась бесконечной. Понко вела их делегацию — Канаэ, Шинобу и отряд какуш — через лес к месту крушения. Ветер бил в лицо, сбивал дыхание. Понко кружила в небе, то и дело выкрикивая: «Кар! Кровь-кровь! Ёко-сан… ой, беда, там не встаёт! Быстрее, быстрей!». Когда поезд показался впереди, Канаэ остановилась на секунду. Воздух пах гарью, озоном и расплавленным металлом. Пахло смертью. Всю дорогу она молилась. Не богам. Судьбе. Удаче. Просто миру, чтобы он сегодня был добр. Чтобы хоть раз. Она молилась именно о Ёко. Видя поезд, увидели и пассажиров — как показал первичный осмотр, все были целы и живы. Кто-то плакал, кто-то смотрел в пустоту, были и те, кто ворчал про потраченные деньги на билет. Люди. Но Канаэ бежала первой. Понко срывалась вперёд и закружила в воздухе, указывая точку относительно недалеко, по другую сторону локомотива с составом. Там, где трава была примята и окрашена в тёмный цвет. Там, где пахло свежей кровью. Там, подпирая вагон, сидел Ренгоку. Он был потрепан, окровавлен, но он спал. Он сидел рядом с коробом одного небезызвестного Камадо. Камадо же, с Иноске и Зеницу, стояли чуть поодаль, кругом. Плечом к плечу. Загораживали собой что-то на земле. И между ними, на земле, проглядывалось знакомое чёрно-белое хаори. Парни всхлипывали. Продолжали шептать что-то неразборчивое. Иноске сжал кулаки так, что костяшки побелели, кровь текла по пальцам, капала на землю. Канаэ бесцеремонно их обогнула, расталкивая, не извиняясь. Не было времени. Картина, представшая перед ней, ничуть не радовала. Это была Ёко. Изрядно потрёпанная. Она была не в сознании. Голова разбита, на виске запеклась кровь, слипшиеся волосы торчали в разные стороны. Хаори разорвано в нескольких местах, ткань висела лохмотьями, испачкана кровью, землёй, пеплом. Её живот… в нём зияла сквозная дыра. Форма пропиталась кровью. Да и не только форма. Земле тоже досталось. Визуально рана выглядела ужасающе. Канаэ судорожно взяла запястье. Подрагивающие пальцы искали пульс. Его не было. Холод пробежал по спине. Перекрывая дыхание. Но, собравшись, всё же боязливо приставила пальцы к шее. И он был. Слабый. Нитевидный. Едва заметный. Как биение крыла бабочки. Но был. Канаэ, не думая, тут же влила содержимое пузырька Ёко в рот. Всё или ничего. — Дыши, — прошептала Канаэ. Голос дрожал. Ломался. — Пожалуйста, дыши. Ёко, слышишь меня? Мы здесь. Мы рядом. Мы не уйдём. Подоспела и Шинобу. Да и пара какуш. Они вместе, как могли, по максимуму остановили кровотечение, укладывая Ями на носилки. Аккуратно, чтобы не задеть рану, чтобы не сместить кости. Канаэ не переставая шептала, пытаясь убедить то ли окружающих, то ли себя — неясно. — Ёко, дыши. Пожалуйста. Мы рядом. В таком темпе они кое-как перекочевали назад, в Дом Бабочки. Где Ёко оказали уже должную помощь. Когда её жизни относительно перестала угрожать опасность, Канаэ вспомнила про остальных участников миссии — с руки столпов все были целы, как собственно и столп. Пара ушибов, ссадин. Ренгоку ранен, но не так глобально, если сравнивать с Ями, да и стремительно регенерировал. С лёгкой руки одной небезызвестной охотницы. Канаэ просидела над Ёко весь день. Не отходя. Не позволяя никому подойти к Ями. Даже Шинобу долго не задерживалась, выставляла за дверь, если та приходила просто посмотреть, просто проверить, просто убедиться. Ночью Шинобу всё же уломала её поспать. Уговорила, пригрозив, что будет, если Канаэ упадёт от усталости. — Иди к себе, сестра. Я посижу с ней. Тебе нужно отдохнуть. Ты нужна ей здоровой. Канаэ чуть поупиралась, но ноги сами принесли её к двери. Она вышла в коридор, дошла до своей спальни. Упала на кровать. Сон укутал её мгновенно, заботливо даря спокойствие, долгожданное. End POV Канаэ. *** POV Сабито: Я не спал. Просто не мог. С того момента, как Ёко ушла, внутри всё сжалось. Мы были знакомы с самого Отбора, восемь лет назад, но, по правде говоря, ни разу толком и не поговорили. Каждый раз, когда она появлялась в поле зрения, это становилось задачей со звёздочкой. Ями будто намеренно избегала меня, а может, это я сам придумывал себе оправдания, чтобы скрасить скуку ожидания, — не суть. Важно было другое: если она засела в голове, то уходить никуда не собиралась. Не знаю, что это — пресловутое Ёковское упрямство или нечто посложнее, но я был фундаментально уверен: она теперь — часть пейзажа моих мыслей, надолго. Ещё тогда, на Отборе, она удостоилась внимания, которого не получают случайные прохожие. В городе их пруд пруди, но Ёко… она была другой. Канаэ жила с ней бок о бок целый месяц, видела её каждый день, а я — лишь урывками, случайными встречами, короткими фразами. Но это не мешало тревоге — тягучей, как смола, — прочно обосноваться в груди. Я ходил по своему же поместью, заглядывая в пустые комнаты, огромная площадь только на меня да Гию, что являлся цугуко водного столпа, то есть меня, но это были лишь формальности. На деле же служба была службой только при вышестоящих лицах, а так, в узком дружеском кругу, мы обходились без ненужных титулов. Признаться, поначалу Томиока пытался их использовать, да и мне это льстило, признаться, но не доставляло удовольствия — Гию был не подчинённым, а равным. И это не обсуждалось. Но тишина, ранее благоволившая внутреннему состоянию водника, налилась свинцом, перекрывая всё, что можно, и что, казалось бы, нельзя. Мир, в котором всё шло своим чередом, внезапно замер в ожидании одного-единственного вздоха или хоть лицезрения лика одной особы. На следующий день, когда пришло известие, он был у ворот Дома Бабочки первым. Но Канаэ была неумолима, за ней редко, надо заметить, водилось подобное. Каменное лицо и глаза, нетерпящие возражений, были тем, что увидел водник. Но то, что должно было смутить нежеланного гостя, не произвело никакого эффекта. Он и вовсе не заметил настроя коллеги. — Нельзя, — сказала она кратко. Голос был уставшим, но твёрдым. — Ей нужен покой. И главный док удалилась. Все же дальнейшие переговоры Сабито был вынужден вести с Шинобу. И в этом он нашел мало приятного: эта особа, несмотря на вежливый тон и улыбку, не сползающую с лица, была кремнем. Да что уж там, этой стойкости многие бы позавидовали и, конечно, изяществу, которое тоже стоит отметить. — Мне только взглянуть, одним глазком. И всё. — Нельзя, — отрезала Шинобу. — Уходите, господин Сабито. Так несложно догадаться, что один из самых упрямых людей был вынужден отступить, но подчеркну это слово. Именно отступить, но не сдаться. Два дня тишины. Два бесконечных, пустых дня затишья. Грозный воин, Хашира Воды, занимался отнюдь не теми вещами, которым обязывает статус. Он натурально начал собирать любую информацию, как он благородно окрестил своё занятие. Допрашивал самые достоверные источники, такие как: • Понко, что в народе прослыла той ещё пустозвонкой с языком без малейшего намёка на кости, и грешила тем, что любила слегка преувеличивать. И • Юный Камадо, что, по сути, должен вселять больше уверенности, но практика показала иное. Если вкратце, то из сбивчивого карканья вороны и бесконечных перескоков с темы на тему, что наблюдались у обоих свидетелей, водник совершил, казалось бы, невозможное — смог собрать полную (насколько это было возможно) картину произошедшего. Это ничуть не уняло беспокойство, но это было лучше счастливого неведения. Да и зная Ями, которой всегда везло на подобное, можно было предположить масштабы данного перформанса. На третий день, пока Канаэ решила провалиться в заслуженный сон, а Шинобу… к которой по старшинству перешли обязанности надзирателя, Сабито решил действовать. Гию понял всё без слов. Он послужил первоклассным отвлекающим, стоя как истукан, и принялся изматывать Шинобу, просто глядя в одну точку своими пустыми глазами. Невероятно, но лучший способ скрыть истину — это утомить собеседника бессмысленным разговором. Водник же просочился внутрь тенью. На кушетке лежала Ёко, бледная и излишне умиротворённая, наверно, это можно счесть восьмым чудом света. Сабито же просто сел рядом на так кстати стоящий рядом стул. Наблюдая эту картину и слушая размеренное дыхание, на душе стало спокойно, а ухмылка предательски растянулась на губах. В мире, где всё решается остротой клинка, этот тихий, мерный звук казался единственным настоящим чудом. Этого было достаточно. Когда Канаэ застала его, он не оправдывался, лишь молча вышел. Канаэ не стала гневаться, напротив, пригласила даже на чай, казалось бы, нарушителя её священного порядка (а такое самовольство никогда не поощрялось ранее). Но Кочо признала себе, что это особый случай. — Она выкарабкается. Не вопрос, не мольба — просто констатация факта от Сабито, что в довершение опустил чашку на стол, ставя логическую точку. — Железобетонно, — отозвалась Кочо, повторив её же фразу. И в этом её «железобетонно» было больше веры, чем во всех молитвах мира. Даже напряжение, витавшее в воздухе, разжало свои тиски. На устах же коллег сама собой растянулась ухмылка. После столп вышел в коридор и выдохнул. Она выкарабкается. В этом он был уверен так же, как в том, что вода всегда находит путь. Тут к гадалке не ходи. End POV Сабито. *** POV Ёко: Сознание не хотело возвращаться, оно словно противилось, а потому возвращалось неторопливо, так, словно это возвращение было неким одолжением, чем-то жутко обязательным, но оттого не менее напрягающим. Медленно, вязко, словно всплывало со дна океана. Резко. Вдох. И я распахиваю веки, подскакивая на кровати. Моему же взору предстает уже привычная обстановка. Ну а на что вы рассчитывали? Уж что-что, но я так-то жила тут месяц. И во имя всего святого (сказала Ёко; ну простите, но расшаркаться не смогу. А так да, даже такой закоренелый атеист, как я — и тот, являясь подобным мне, а это, попрошу заметить, весьма сложно, но, наверно, возможно, ибо таких людей, как я, очень мало (а если и нет, вам все равно не удастся меня переубедить)), ну и не отходя от мысли: так вот, не буду греха таить, по своей природе я являюсь самым что ни на есть нахлебником, и уж поверьте мне, человеку со стажем в данной области, но запомните: Раз — где. И два — кто, такой расхорошечный, да позволит мне так себя вести. Не составит труда, но а если вам интересно, то так и быть, удостою вас чести проникнуться этим местом, но учтите: я плохо справляюсь с данными обязанностями, ибо я не смогу вам продать сии хоромы (да и меня за это по шапке точно не погладят). Все весьма простенько, так что если вы любитель цыганского барокко, то вам в следующую дверь, а тут незаменимая классика: белые стены, два окошка, ну и дверь классическая, шкафная, что отодвигается. Кругом стоит больничный, но не мерзкий наш, а более родной, терпкий древесно-травяной запах. Потолок тоже успел стать родным, с неизменной трещинкой в углу. Ну и, глядя на эту умиротворяющую обстановку, я могу с уверенностью изречь одно — я дома. Именно дома... Так, я что-то залежалась уже, и спина затекла порядком, а это что...? — Канаэ, зачем ты так со мной? Я же могу перестать о тебе лестно отзываться. Да и было на что поворчать: ишь, чё удумали, капельницы мне, не-не, это себе там оставьте. И без зазрения совести я уверенно вынимаю ненужную инъекцию, не испытывая и малейших угрызений совести, даже напротив. «Бр-р, гадость, всегда недолюбливала иглы и всё, что с ними связано». Голова чуть гудит, да и сам мир, признаться, немного плывёт в дымке. Садясь на край кушетки, свешиваю ноги. Ступни сразу ощущают манящий холодок, ещё сильнее побуждая поднять-таки свой зад, ну а кто я такая, чтоб противиться? И по старой доброй привычке я резко встаю с кровати и делаю шаг: зря. Ой, зря. Мир качнулся чересчур резко, и только обретенная опора поспешила уйти из-под ног. Живот же резануло тупым и тянущим ощущением, словно вместо мышц — резина или каша, которую кто-то плохо пережевал и положил обратно. Авось не заметит. Я заметила. На помощь приходит как нельзя кстати стена, за которую моя цепкая ручонка таки успела зацепиться; о, какой кайф, холодненькая штукатурочка — сказка. Мне было некомфортно обременять кого-то своим нахлебничеством. Лежать тут, пока другие работают, пока другие рискуют, пока другие умирают… Что, поверили? Это последнее, что меня волновало. Сначала мне нужно в туалет. А после срочно что-то закинуть в живот. Иначе сдохну с голоду быстрее, чем меня убьет Канаэ. Голод был зверским, и, вторя моему настрою, живот утробно заурчал. Ну и таким макаром, по стеночке, подрубив бесплатную рабочую силу, демонические глазки (ночь всё-таки, да и, зная мои способности, весьма… впечатляющие, так всё же безопаснее). Дошла до уборной я без приключений. Удивительно. Даже не заблудившись и с первого раза. Чудеса, не иначе. Небо, видимо, мне благоволит. «Сглазила» — пронеслось в голове. На пути в кухню мой топографический кретинизм решил-таки проявить себя во всей красе. «Ладно, если мне не изменяет память, то вот тут можно было сократить». И я уверенно повернула за угол, в очередной коридор. Ночью все коридоры казались одинаковыми. Хотя я, наверно, излишне драматизирую, наговаривая безбожно на ночь; ладно, каюсь, они и днем такие. Сделали б хоть таблички, я не знаю, или опознавательные знаки хоть какие-то, а то ищи-свищи. И вот, идя по стеночке, крабиком, в лучших традициях, как говорится, я уверенно вхожу в поворот... И тут же влетаю прямо в кого-то. Ласточкой лечу вниз, уже приготовившись шлепнуться пятой точкой об пол, но приземления не происходит. — Ёко?! — голос Сабито звучит резко. Рука же перехватывает меня за талию, мгновенно фиксируя в воздухе. Я зависаю в его хватке. В темноте его глаза — единственное, что я вижу отчетливо. Серьезные, даже слишком. — Тебе нельзя ходить, — начинает Водный Столп. Сам же в неверии смотрит мне в глаза. Мои же зрачки почти сразу возвращаются в норму. Я же, не слушая, начинаю продолжать движение. Пытаюсь вывернуться. Но хватка на талии не ослабевает. Он держит меня крепко, не давая ни шанса на движение. Но погодя отпускает поворачиваясь спиной ко мне и приседая, командует: — Давай. — Нет, — бурчу я. — Я сама. — Эй, Ями. Или ты в доле, или я зову Канаэ. Я замерла, мысленно присвистнув. Шантаж — оружие массового поражения. А когда его используют против тебя, да еще и человек, который не собирается уступать — это вдвойне бесит. К тому же, встретиться с Канаэ на голодный желудок, слушая её лекции о режиме, — перспектива та еще. — Ладно… — сдаюсь я. Сабито подхватывает меня под бёдра, усаживая на спину. Я пытаюсь сползти, но он лишь крепче прижимает меня к себе, не оставляя и мысли о том, чтобы оказаться на полу. — Ну и куда Стоп Затмения собирался в такой час? — Набить брюхо, — отвечаю, а что греха таить? Голод не тетка. — Кухня в другой стороне. «Так и знала, что что-то тут нечисто». — Я… прогуляться, память освежить. — Ну-ну, — хмыкает Сабито. Разворачивается и идет в нужном направлении. Шаги тихие, размеренные. — Так и скажи, что заблудилась. — Я и не отрицаю, — парирую я у него на спине. — Темно же. Таким темпом мы добираемся до кухни. Место, где происходит магия, ну или для обывателей — святая святых. Там Сабито осматривается. Изрекает, что ничего нет. Пустые полки, девственно чисто, Аой постаралась на славу, но опыт не пропьешь! — Есть, места знать надо, — изрекаю с видом знатока, пытаясь слезть, но, как показала практика, против водника не попрёшь. — Просто скажи, — говорит спокойно Сабито, даже не думая отпускать. — Присядь, — командую я. — Вон полка, левая. Нижняя. — Эта? — Сабито тянется к верхней. — Нет. Нижняя! Ты Аой видел? Она в жизни до этой не дотянется. За овощами. Сабито открывает самый неприметный, нижний ящичек. Там, где обычно пыль собирают. За ящиком с овощами. В тени. И о чудо. Целый кулёк. Вкусностей. М-м-м, аж слюнки сейчас потекут. Вообще я неприхотлива к еде, но местная кухня очень чудная, но годы практики… И пусть это прозвучит из моих уст как подвиг, ибо в моих глазах это так и выглядит, — я выработала иммунитет, даже я стала находить в этом что-то эдакое, чудное и оттого притягательное. Но если уж совсем по чесноку, то от борща или от оливьешечки я бы не отказалась. — И откуда ты всё знаешь? — интересуется Сабито, доставая желанный кулёк. — Я просто поближе к кухне держусь, — говорю я, принимая кулёк. Разворачиваю онигири. — Не к начальству же. На это заявление послышался характерный хмык от Сабито: — В жизни не поверю, что Аой тебе рассказала, где прячет всё. — А ты смекалистый, похвально. Я сама нашла её тайник, — говорю я с набитым ртом. — Всё очень просто: это точно не самые используемые и не верхние. Значит, низко. И самая… Где бы ты ни посмотрел… ты бы и не заметил этот отсек, признай? Тут главное — включать тыковку, — легонько постукиваю по виску, — да и жрать захочешь — и не такие умные мысли в голову придут. — Умно, — изрекает Сабито, смотря с теплой улыбкой. — Конечно, — соглашаюсь я. Но идиллию прерывает уже настойчивое «кхм» со стороны двери, такое жутко характерное, требующее внимания. Канаэ. Ну а если подумать, то кто ещё это может быть? Тут, конечно, все порядочные, но Кочо преуспела в этом похлеще многих. Гроза порядка на страже. Лунный свет, еле проникающий в окно, отчетливо выхватывает, выделяя её фигуру из темноты. Лицо уставшее, именно такие лица у несчастных работяг на шестидневке. Но, признаться, если выбирать между этими титанами, я выберу Канаэ своим грозным палачом; те точно сотрут меня в порошок, Канаэ же грозная в гневе, но сама по себе — душка. Да и сейчас отчетливо проглядывается в её взгляде отнюдь не праведный гнев. Что именно — не могу ручаться, никогда не была эмпатом. — Картина маслом: преступник и посредник на месте преступления, господа, вы не отвертитесь, — проговаривает она спокойно, пытаясь быть грозной, но уголок губ её выдает. — Расхищение продовольственных запасов, нарушение комендантского часа, в отдельных случаях — постельного режима, и пособничество... Мне продолжать этот список? Я как сидела у Сабито на спине, так и сидела, размеренно пережевывая местные изыски кулинарии, но не отреагировать на эту пламенную, хоть и шутовскую речь, причем мастерски сплетенную с действительностью, было бы свинством. Я же считаю, что надо поощрять подобное: — Не утруждайся, Канаэ-чан, — я редко использую суффиксы, но тут исключительный случай, надо же чуть сбить с неё хоть и шутливую, но спесь. — Сейчас же в кровать, Ями, — голосом, не терпящим отлагательств, уже командует Канаэ. «Ну борщит она, конечно, знатно», — хмыкаю про себя. Я точно плохо на неё влияю. Ещё немного, и это потянет на дешевое кино. — Тебя это тоже касается, Сабито, — не забывает припечатать и моего извозчика. — Канаэ, пощади, там совершенно нечего пожевать, — вышло, видимо, излишне драматично, потому что Канаэ поспешила оправдаться, что завтра всё устроит, но всё это она припечатала суровым: «А сейчас спать!». *** Меня водрузили на кровать излишне бережно. Будто… Я не жалуюсь, конечно, но в этой жизни меня это немного задело. Я столько пахала, чтобы сравняться с местными иконами, стать… не знаю там, независимой, самодостаточной, а тут меня словно посылочку с пометкой «Осторожно, хрупко» одной левой уложили. Ну и ладно, сегодня прощается, я добрая. Мои же надзиратели, коих стало двое (Сабито переметнулся — это измена!), не спешили уходить, а столпились вокруг. Либо от меня ждут стишок, как в детстве, на Новый год, но там был Дед Мороз. Или это походит на посещение родственника при смерти. Но они могли это сделать до. Так как сейчас я вроде пребываю в здравии. Одни загадки... Мои мысли о великом прерываются на отчитывания, а, ну всё ясно, это показательная порка. — Ты должна была позвать. Ты ещё слаба. Я парирую, что я здорова, как бык. — И вообще, я не стеклянная, чё вы так паритесь, — изрекаю на выдохе, откидываясь на подушку и складывая руки под голову, чуть прикрывая глаза. Тишина длится дольше положенного.. Что я ляпнула-то? Ничего же криминального не было. И один глаз опасливо открывается, оценивая обстановку. Все коллеги вперили в меня взгляд, нечитабельный. — Что? — решаюсь я спросить, принимая вертикальное положение. — Ты… — у Канаэ перехватывает дыхание, но она продолжает: — …Твоя регенерация, она... Она феноменальна. Ты необычный человек, даже самый необычный, я бы сказала, из всех, что я знаю, но это осознание всё равно ничего не поясняет. Ты просто нарушаешь все писаные и неписаные законы, это невероятно и непостижимо, даже твоё… зелье — оно дает временный эффект, но не способно на такое, и ты спала. Ты восстановила за три дня то, что заживает месяцы, в твоем случае и вовсе это было летально... Но ты просто вырастила органы, срастила кости и даже обросла кожей. Как? «Во дела, стишок всё же требуется..» Теперь меня уже реально пожирали взглядом, Сабито грел безбожно уши, пытаясь слиться с местностью. Я окинула своих слушателей-болванчиков тяжелым взглядом, будто сейчас выдам государственную тайну (надо же впечатлить слушателей) — хоть где-то да пригодятся мои навыки. — Вы сами так решили, — изрекаю драматично, боже, мне бы Станиславский поди стоя аплодировал. Канаэ приготовилась уже внемлить, в глазах же Сабито на секунду мелькнул смешок. Чертёнок раскусил мою игру, но принял правила. А он мне нравится. — Ладно… — сажусь ровнее, вздыхая, пытаясь сохранять серьезность момента. Так, Канаэ стоит, непорядок: — Сядь лучше. Вообще я так подумала: вот вроде смешно, но а вдруг они сейчас меня на костер поведут? Как говорят: дружба дружбой, а служба службой. А и черт с ним! Гори сарай, гори и хата! — Но я доверила вам. Это секрет полишинеля только для вас, — это я даже со столь воинственным настроем добавила; немного, но под ложечкой засосало. В словах я никогда не была сильна, да навыки имелись, но иногда проще показать, чем пытаться рассказать: — Смотрите и внемлите. И вместо слов в секунду отращиваю коготки, демонстрируя в следующий миг уже привычным движением, как коготь полосит по ладони, открывая порез, и я материализуюсь за Сабито. — Достаточно информативно? — спрашиваю я. Голос звучит чуть иначе, не так уверенно, как мне бы хотелось. И, спохватившись, показываю ладонь, порез на которой буквально на глазах затягивается в белую полосу, а после и вовсе исчезает, не оставляя и следа. И после, как ни в чём не бывало, делаю пару шагов на своё лежбище. — Но ты же не демон, — первым отмирает Сабито. — Я гибрид, — изрекаю спокойно. — Взяла только лучшее, — говорю я уже по-хвастовски, с нотками гордости в голосе. — Это невероятно, — отмирает Канаэ, смотря на меня уже всерьёз как на восьмое чудо света, с чистым исследовательским восторгом. — Просто фантастика! Пару секунд она стоит, после же подходит и касается моего лба. Что-что, но, видимо, исследователь в ней продул лекарю. Всё вроде спокойно, но я спрошу на всякий: — Меня же не линчуют во сне? На это Канаэ улыбается — страшно, я хочу сказать. — Я посмотрю на твоё поведение. Но, видя моё красноречивое выражение лица, что, видимо, чуть побледнело, добавляет миролюбиво: — Конечно, нет, пусть кто только попробует. — С этими словами она подходит, поправляя одеяло. — Спи. Или я передумаю и лично тебя линчую. — Ага, — бормочу я. — Верю, — глаза уже предательски слипаются. Еда и тепло сделали своё дело, а может, и мои надзиратели, кто их знает, да и какая разница? До моего слуха доносятся уже шаги, удаляющиеся в сторону двери. Канаэ, поди. Чуть погодя скрипит стул рядом — Сабито тоже решил удалиться. Правильно! Царь изволил пойти на попятную! Но шаги останавливаются в районе двери: — Что ещё? — ворчливо изрекаю, совершая непосильные усилия, а именно отрывая голову от подушки. — Спи, — звучит мне в ответ непривычно тихо из его уст, слишком… слишком добро и будто знакомо, словно мы знакомы далеко не первый год и чуть ли не афганскую войну прошли вместе. Очень странно, но приятно. Удовлетворившись ответом, моя голова наконец встречается с подушечкой. Засыпала Ёко с осознанием того, что она чертовски везуча и даже не знает, чем заслужила подобное. Но эти глупые мысли поспешили смениться другими: она здесь, её не линчуют, даже напротив — за неё порвут, и она поступит так же, не задумываясь. Она открыла душу, а её худшие опасения не подтвердились, рассыпавшись в труху. И теперь дышать словно стало проще. И черт побери, это чертовски подкупало. А за окном уже занимался рассвет. Наши же полуночники спешили отправиться по кроватям, дабы отоспаться после этой насыщенной событиями ночи. Ибо сегодня они обрели что-то неописуемо ценное, что-то, что грело душу и заставляло беспричинную улыбку расплываться на их утомленных, но счастливых лицах, предвкушая новый день в кругу своей маленькой, но очень крепкой и верной семьи.