Глава 14: Протокол о нарушении

Протокол о нарушении Ты на коврике. Стоишь на коленях. Руки на полу. Модифицированная планка. Таймер на твоем телефоне показывает, что ты должна продержаться двадцать секунд. Прошло восемнадцать. Все твое нутро кричит. Глубокая дрожь начинается в центре и распространяется по всему телу, пока не начинают трястись плечи, дыхание учащается, а зрение затуманивается от напряжения, с которым ты пытаешься держать тело прямо, хотя каждая мышца умоляет тебя сдаться. Еще всего две секунды. Мышцы, которые раньше удерживали в подвешенном состоянии во время боя, помогали преодолевать полосы препятствий, были надежными помощниками, — теперь они не справляются с модифицированной планкой. Двадцать. Ты падаешь на предплечья. Дыхание прерывистое. Пульсометр на запястье жужжит — ты уже научилась ненавидеть эту предупреждающую вибрацию. Пульс слишком высокий. Опять. Ты игнорируешь это. Вернись в исходное положение. Снова. Таймер на твоем телефоне еще даже не обнулился. Тебе все равно. Тебе нужно продержаться как можно дольше. Нужно доказать, что твое тело способно сделать эту простую вещь и не развалиться на части. Недостаточно сильна, чтобы выжить. Недостаточно сильна, чтобы это заслужить. Жалкая. Это слово засело у тебя в голове. Твой собственный голос, но более резкий. Более злой. Ты даже модифицированную планку не можешь удержать, не дрожа, как новорожденный котенок. Что ты будешь делать, когда тебя допустят к настоящей работе? Упадешь в обморок при виде первого же встречного Странника? По крайней мере, тогда ты будешь полезна в качестве приманки. «За что я вообще умер, Мей-мей?» Заткнись. На этот раз проходит пятнадцать секунд, прежде чем твое тело начинает провисать: одна сторона проседает, позвоночник теряет ровность. Живот опускается к коврику, как будто центр тяжести смещается. Ты инстинктивно пытаешься исправить ситуацию, перенося вес на плечи, но центр тяжести не удерживается. Полученная травма дает о себе знать — внутренний ушиб, который не залечить, мышцы работают с перебоями, как будто забыли, как выполнять свою работу. Ты падаешь без сил. Прижимаешься лбом к предплечьям. Ребра болят — не острой болью, а глубоким ощущением, как от ушиба, которое напоминает, что они все еще заживают. Все еще не так. Монитор снова пищит. На этот раз дольше. Настойчивее. Твоя рука хлопает по ковру. Достаточно сильно, чтобы почувствовать боль. Вставай. Тебя наконец-то допустили к работе, а ты не можешь справиться с элементарными задачами. Ты возвращаешься в исходное положение. У тебя заметно дрожат руки. Ты видишь это боковым зрением, и от этого что-то горячее и порочное сжимается у тебя внутри. Раньше ты делала настоящие планки. Полные планки. Несколько минут. Раньше ты была сильной. Раньше ты была… Монитор переходит от жужжания к сигналу тревоги. Высокий звук. Пронзительный. Ты не сбрасываешь планку. Не останавливайся. Не сдавайся. Сердце бешено колотится, но это нормально, просто твое тело драматизирует, просто… — Как давно ты этим занимаешься? Переступает с ноги на ногу. Где-то у стеллажа тихо звякает металл. Ты замираешь. Голос Сайлуса пробивается сквозь сигнал тревоги, сквозь вихрь твоих мыслей, сквозь все. Тихий. Контролируемый. Этот спокойный тон. Тот самый, которого ты так боишься. Тот самый, который означает, что он уже разобрал тебя по косточкам. Ты чертовски ненавидишь этот тон. Ты не роняешь планку. Не смотри на него. Твои руки трясутся так сильно, что ты слышишь, как они слегка постукивают по мату. — Двадцать минут. Ложь звучит убедительно. Отработанная. Язык прилипает к нёбу, когда ты произносишь эти слова. В последнее время ты поднажала в искусстве вранья. — Твой пульс говорит об обратном. Он следил за телеметрией. Конечно, следил. Потому что твое тело тебе больше не принадлежит — это просто цифры на наручном дисплее, которые он уже видел. Твой пульс по-прежнему слишком высок, сигнал тревоги не умолкает, пока ты его не отключишь. Красный там, где должен быть зеленый. Цифра, которую ты не можешь стереть. Ты остаешься в том же положении. Десять секунд. Двенадцать. — В списке рекомендаций указано три подхода, — его шаги по полу спортзала почти не слышны. Он подходит ближе. — Ты на седьмом. Пятнадцать секунд. Края зала расплываются. Не от слез. Просто от напряжения. Просто от того, что твое тело кричит тебе: «Хватит». — Я в порядке. — Ты дрожишь. Шестнадцать секунд. Ты теряешь концентрацию. Падаешь на мат, упираясь лбом в предплечья. Дыхание становится прерывистым, и ты не можешь его контролировать. Слабая. Жалкая. Даже не можешь… Ты опускаешься на корточки. Грудь тяжело вздымается. Пот стекает по виску и шее, пропитывая рубашку. Дрожащими руками ты тянешься к монитору и водишь по нему, пока сигнал тревоги не замолкает. Затем ты поднимаешь взгляд. Он стоит у стойки с оборудованием, положив одну руку на металлическую раму. Скрестив руки на груди. В тусклом свете выражение его лица не разобрать. Но взгляд у него острый. Он ничего не упускает. Твое сердце все еще бешено колотится. То ли от напряжения, то ли от того, что тебя поймали, — ты не можешь понять. — Я же сказала, что в порядке, — резкость в твоем голосе не была намеренной. Просто так получилось. Остро. Оборонительно. — А я сказал, что ты дрожишь, — никакого гнева. Просто наблюдение. — Ты превысила допустимую частоту сердечных сокращений. Проигнорировала четыре предупреждения. И ты значительно превысила предписанную продолжительность тренировки. — Это всего лишь планка. — Модифицированная планка, — он слегка наклоняет голову. — Семь попыток без достаточного отдыха. Как долго он наблюдает за тобой? От этого вопроса начинает сводить кожу. — Я не помню, чтобы просила о помощи супервайзера. Это звучит резче, чем ты хотела. Еще противнее. Он этого не заслуживает. Но ты ничего не можешь с собой поделать. Не можешь остановиться. И каждый раз, когда ты открываешь рот, чтобы спросить его: «Почему? Почему ты не можешь сказать мне сейчас?» — ты медлишь. Твой голос замирает. День за днем нести чушь, потому что ты не можешь просто сказать: «Расскажи мне». А что, если он этого не сделает? Ты замечаешь, как на его лице мелькает какое-то выражение — слишком быстро, чтобы его можно было распознать, — но затем оно снова становится раздражающе спокойным. — Ты этого не делала. Он не двигается. Не опускает скрещенные на груди руки. Просто стоит и смотрит на тебя оценивающим взглядом, от которого хочется кричать. Молчание затягивается. Тебе нужно встать. Извиниться. Отшутиться, сказав, что ты переутомилась, и пообещать завтра следовать списку. Но ты не делаешь. — Не знала, что мне нужно разрешение, чтобы пользоваться спортзалом, — ты тянешься за бутылкой с водой. Рука все еще слегка дрожит, когда ты откручиваешь крышку. — Или мне еще и дыхание отслеживать? Следить, чтобы я не дышала слишком часто без разрешения? Эти слова кажутся горькими, даже когда ты их произносишь. Детский. Выплеск эмоций. Ты это знаешь. Но это резкое покалывание под кожей нарастало уже давно. Прессование. Отчаянно хочет вырваться на свободу. Ему просто нужно куда-то деться. Сайлас не клюёт на приманку. Он никогда не клюёт. Ты не знаешь, злишься ты на это или нет. Выражение его лица не меняется. Он просто смотрит, как ты пьешь, как ставишь бутылку на стол, прижимая ее чуть сильнее, чем нужно. Затем тихо произносит: — Что ты пытаешься доказать? Этот вопрос вонзается в тебя, как нож между ребер. — Ничего, — ты вытираешь рот тыльной стороной ладони. — Я просто следую предписаниям врача. Физиотерапия. Помнишь? — В списке Зейна указано три подхода по двадцать секунд с шестидесятисекундными перерывами на отдых, — его голос звучит ровно. Как ни в чем не бывало. — А не семь подходов без отдыха. — Может, я опережаю график. — Ты дрожишь. — Ты это уже говорил. — Ты всё ещё дрожишь. Ты сжимаешь зубы. Он прав — ты это чувствуешь. Легкая дрожь в руках и ногах. Мышцы все еще слегка напряжены от постоянных усилий. Пульс, наверное, все еще учащенный, хотя сигнал тревоги уже не звучит. Свидетельство слабости. Свидетельство неудачи. Доказательство того, что ты сломлена и никакие усилия не помогут это исправить. — Я отдохну, когда закончу. — Ты закончила, — не вопрос. Не предложение. Приказ. Боже, как же ты его сейчас ненавидишь. Эта мысль удивляет своей категоричностью. Ты его не ненавидишь. Не ненавидишь. Он был добр к тебе. Терпелив. Заботлив. Он был таким, каким тебе нужно было его видеть, пока ты… А ты что? Рассыпалась? Превратилась в дрожащую жалкую развалину, которая даже модифицированную планку не может сделать без посторонней помощи? — Я в порядке, — снова говоришь ты. Даже тебе самой это кажется неубедительным. — Милая, — его голос становится чуть тише. Нежнее. Таким тоном он обычно говорит о том, что собирается сказать что-то, что тебе не понравится. — Ты занимаешься этим уже полтора часа. Полтора часа. В голове не укладывается. Не может быть. Прошло всего лишь… Но ты смотришь на свой телефон. В это время. 3:47 утра. Ты спустилась сюда в 2:15. Ой. — Я просто… — ты замолкаешь. Начинаешь снова. — Мне нужно было размяться. — Тебе нужно было напрягаться, пока не сломаешься. Ты выпрямляешься, прежде чем он успевает что-то сказать. Слишком резко — на полсекунды теряешь равновесие, и тебя бесит, что он это видит. Он тихо подходит ближе. Не нависает. Просто стоит рядом. Он тянется за полотенцем, лежащим на скамье, или за бутылкой с водой рядом с ней — ты не знаешь точно, потому что не смотришь. Вместо этого ты хватаешь свое полотенце. То, что ты сложила рядом с телефоном. Ты с силой трешь им лицо и шею, выигрывая секунду, которой не заслуживаешь. — Я закончила, — говоришь ты. Голос звучит безжизненно. Контролируемо. Как будто ты заканчиваешь какое-то дело, а не разговор. Он не спорит. От этого становится только хуже. Может, ты и правда предательница. Девушка в зеркале не спорит. Просто наклоняет голову. Ее глаза не мигают. Ты должна быть там. В штаб-квартире. Говорить от своего имени. Но ты даже планку не можешь отстоять, не упав. Не можешь быстро восстановиться. Не можешь перестать срываться на тех, кто этого не заслуживает. Не можешь носить его нашивки, потому что не заслуживаешь их. Слабая. Как он и думал. Его смерть — не трагедия. Это доказательство. Ты убила его. Не взрыв. Никогда. Не те, кто заложил взрывчатку. Ты. Из-за того, что была человеком, которого нужно было спасать. Из-за своей слабости. Из-за… Ты ударяешь кулаком по зеркалу, не успев понять, что сжала руку в кулак и рефлекторно выбросила ее вперед. Звук резкий. Финал. Не разбилось вдребезги — только паутина трещин, расходящихся от места удара. Твои костяшки пальцев прижимаются к битому стеклу. Крошечные осколки впиваются в кожу — холодные, острые, — а потом под ними разливается тепло. Лицо незнакомки распадается на фрагменты, и в каждом из них отражается разная версия девушки, убившей своего брата. Ты пристально смотришь на это. Там, где стекло прорезало кожу, начала сочиться кровь. Твоя рука — теперь она дрожит, отведена в сторону и зависла в пространстве между тобой и твоим искаженным отражением. Она кажется одновременно горячей и далекой, как будто нервы не могут прийти в себя после случившегося. И на краткий, ужасный миг что-то внутри тебя успокаивается. Что ты сделала… Ты не хотела этого делать. Не решилась на это. Твое тело просто двигалось. Просто действовало. Как будто оно тебе больше не принадлежит. Как будто ты — пассажир в этом слабом, сломанном теле, которое продолжает принимать решения без твоего разрешения. Страх накатывает внезапно и сковывает. — Черт. Голос звучит тихо. Дрожит. Это не твой голос. Кровь капает с костяшек твоих пальцев на столешницу. Не так уж много — порезы неглубокие, почти как царапины. Бывало и хуже. Но трещины в зеркале никуда не делись. Твое искаженное отражение смотрит на тебя, как картина Пикассо, вышедшая из-под контроля, и все, что ты можешь сделать, — это стиснуть зубы и закрыть глаза. Ты пытаешься сопротивляться стыду и разочарованию, которые разъедают тебя изнутри. Ты теряешь контроль. Тебе нужно двигаться. Нужно принять душ. Смыть с себя кровь, пот после тренировки, ощущение, что за тобой наблюдает незнакомка в твоем теле. Ты не убираешь кровь со столешницы. Не смотришь на тумбочку. Не прикасаешься больше к треснувшему зеркалу. Просто отворачиваешься и идешь в душ, оставляя красные отпечатки пальцев на хромированной ручке. Вода слишком горячая, когда попадает на кожу. Обжигает. Ты не регулируешь температуру. Просто стоишь под струями воды, и они льются на тебя — на твои острые ключицы, мягкие плечи, исчезающие синяки и неизгладимые шрамы. Ты наслаждаешься жжением, хотя и пытаешься смыть следы того, что только что произошло. Сделай вид, что ничего не было. Но вода не проникает внутрь. Ты не можешь справиться с гневом, который камнем лежит у тебя в груди. Не можешь заглушить голос в голове, который звучит так, будто Калеб спрашивает, за что он вообще умер. Не можешь забыть, что только что ударила кулаком по зеркалу, потому что не смогла ударить себя. Вода на мгновение становится красной. Затем розовой. Затем прозрачной. Ты закрываешь глаза. И стараешься не думать о том, что никто не придет. Ни Мефисто со своими тревожными щелчками. Ни Люк, ни Киран, которые спрашивают, все ли в порядке. Ни Сайлус, который задает вопросы, на которые ты не можешь ответить. Ты прогнала их всех. И вот ты остаешься наедине с треснувшим зеркалом, голосом в голове и гневом, которому некуда выплеснуться. Не на кого охотиться. Кроме тебя. Вода продолжает течь. Ты продолжаешь стоять. И ничто не становится чистым. Ты старалась. Растирала кожу до красноты и ссадин. Смотрела, как вода стекает, снова и снова. Стояла под струями, пока не затекли плечи. Ничего не меняется. Порез на костяшках пальцев щиплет, когда в него попадает мыло. Ты смотришь, как вода с примесью крови снова стекает в слив. Бледно-розовая струйка растворяется в пустоте. Пальцы сморщились от воды. В ванной комнате так много пара, что трудно дышать. Даже если ты этого не хочешь. Тебе нужно уйти. Ты выключаешь воду. Хватаешь полотенце. Плотно оборачиваешься им. Только после этого открываешь дверь. С волос капает, кожа все еще горит от обжигающей воды, которая ничего не исправила. Ты плотнее оборачиваешь полотенце вокруг груди и поднимаешь глаза. Сайлус стоит, прислонившись к стойке. Руки скрещены на груди. Выражение лица непроницаемо. Треснувшее зеркало за его спиной покрыто паутинкой — ее невозможно не заметить в свете верхнего освещения. Твое сердце сильно бьется о ребра. Он ждал. — Одевайся. Это не вопрос. Не предложение. Это приказ. Твои ноги твердо стоят на кафеле. Вода стекает вокруг твоих пальцев. Воздух между вами наполнен чем-то электрическим и опасным. Он не сводит с тебя глаз. — Сейчас. Твои глаза сужаются, а челюсть сжимается. Но ты двигаешься — хватаешь одежду из спальни, первое, что попадается под руку. Ты не отступаешь. Не прячешься от его взгляда. Ты одеваешься прямо там. Натягиваешь нижнее белье, рубашку, брюки резкими, сердитыми движениями. Дай ему посмотреть. Дай ему увидеть, как сильно ты устала от его болтовни. Он не оборачивается. Он не дает тебе даже этого. Просто стоит, скрестив руки на груди, и следит за каждым твоим движением. Когда ты одеваешься, он все еще загораживает собой дверной проем. Все еще ждет. Ты чувствуешь, как пульс бьется в запястьях. — Как долго еще? — тихо спрашивает он. Спокойный. Такое спокойствие, от которого по коже бегут мурашки. — «Как долго» что? — Как долго ты собираешься это терпеть? Ты сжимаешь руки в кулаки. Ногти впиваются в ладони. — Я не понимаю, что ты… — Неделя, — он пресекает твои попытки уйти от ответа. Не грубо. Просто констатирует факт. — Ты знала уже неделю. Подслушала разговор близнецов. Позвонила Ксавье. Подожди. У тебя перехватывает дыхание. Он никак не мог этого знать. Разве что… — Ксавьер? — Он сообщил мне. Холод сковывает грудь. Твой партнер — ТВОЙ партнер — пошел против тебя. Доложил о тебе Сайлусу, как будто ты была обузой, которой нужно управлять. Предательство обжигает. Ксавьер. Чертов Ксавьер. — Изучала протоколы флота на украденном ноутбуке, — продолжает Сайлус. Смущение обжигает твое горло и щеки. Ты и правда должна была догадаться, что он это выяснит. С твоей стороны это было небрежно. Он слегка наклоняет голову. — Сделала все, кроме того, чтобы спросить меня напрямую. В воздухе в ванной комнате внезапно становится не хватать кислорода. В ушах звенит от давления. — Я была… — «Ты была» кем? — он отталкивается от стойки. Делает шаг к тебе. Только один. — Ждешь подходящего момента? Надеешься, что я заговорю об этом первым? — Еще шаг. — Или ты просто собиралась продолжать наказывать всех вокруг, пока что-нибудь не сломается? В ушах звенит. Резко и громко. — Я не наказывала… — Люк боится разговаривать с тобой. Киран не подойдет к тебе без прикрытия. Мефисто держится на расстоянии, потому что ты вздрагиваешь каждый раз, когда он приближается, — у него острый взгляд. Ничего не пропускает. — Ты прогнала их всех. Ясно дала понять, что тебе не нужна помощь. Твои плечи напрягаются. В позвоночнике возникает ощущение сжатой пружины. — Я их не просила… — Нет. Ты ни о чем не просила, — его голос звучит ровно. Умопомрачительно ровно. — Ты просто страдала молча. Заставляла всех страдать вместе с тобой. Обвинение ранит. И та штука, которая всю прошлую неделю сидела у тебя под кожей и подбиралась к горлу, вырывается наружу, но ты сдерживаешь ее. Проглатываешь. Твой взгляд сужается. Только он. Только расстояние между вами, которое сокращается с каждым словом. — Это не… — Нечестно? — Он делает еще шаг. И вот ты уже прижата спиной к раковине. Деваться некуда. Руки нащупывают край столешницы позади тебя. Ты хватаешься за него, как за последнюю соломинку. — Хочешь поговорить о честности? Я дал тебе время. Ждал, пока ты сама ко мне придешь, когда будешь готова. А ты воспользовалась этим временем и задушила себя им. Костяшки твоих пальцев белеют на мраморной столешнице. — Ты не сказал мне… — Ты не спрашивала. — Я НЕ ДОЛЖНА БЫЛА СПРАШИВАТЬ! Слова вырываются из тебя. Громкие. Резкие. Отражаются от кафеля. Все твое тело дрожит от ярости, которая наконец нашла выход. Наконец-то она вырвалась наружу. — Если бы ты мне доверял — если бы действительно видел во мне партнера, — ты бы просто СКАЗАЛ мне! — Дело не в том, что я тебе не доверяю, — он говорит тихо. Контролируемо. — Моя готовность рискнуть тобой — вот что важно. В любое другое время такое признание было бы просто сногсшибательным. Прямо как в любовных романах. Но сейчас? Реакция не та, что надо. Проходит мимо, не оставляя следа. Дыхание становится прерывистым. Но ты не отводишь взгляд. Не отступаешь. Ты никогда не была из тех, кто сдается, пустив кому-то кровь. — Это одно и то же… — Правда? — он сокращает расстояние между вами. Теперь ты чувствуешь исходящий от него жар, едва сдерживаемую ярость, витающую в воздухе между вами. — Ты разбила мое зеркало. Порезала руку. А потом пошла в душ и попыталась смыть кровь, как будто ничего не случилось. Сердце колотится так сильно, что ты чувствуешь его биение во всем теле — в горле, висках, за глазами. Он указывает на заляпанное паутинкой стекло. Доказательство. Обвинение. — Как долго ты собираешься продолжать в том же духе? Сколько еще ты будешь причинять себе вред, ограничиваясь несколькими порезами на костяшках пальцев? Что-то в тебе обрывается. То, что сгибалось и разгибалось, наконец ломается. — Я НЕ… — твой голос звучит грубо. В нем слышится ярость. — Я не какая-то хрупкая штучка, которую нужно оберегать от ИНФОРМАЦИИ. — Нет? — Ты хочешь знать, почему я не спросила? — ты отталкиваешься от стойки. Делаешь шаг вперед, а не назад. — Потому что спрашивать было не о чем. Ты, Ксавьер, Зейн — все вы. Дали мне понять, что считаете меня слабой. Что я не могу постоять за себя. Руки дрожат, но не от страха. Гнева. Адреналина. Боль. Они бурлят, как желчь, подступающая к горлу. — Я — один из членов UNICORNS. Ты хоть понимаешь, что это значит? — слова звучат яростно. Режуще. — Меня готовят к экстремальным извлечениям. К тому, чтобы контролировать частоту сердечных сокращений, пока Странники пытаются меня убить. К тому, чтобы принимать решения, от которых зависит жизнь или смерть, в условиях, которые сломили бы большинство людей. У твоих ног лежат трупы. Крики, полные растерянности. Страха. Кровь. Так много крови. Ты моргаешь, прогоняя воспоминания. Делаешь еще шаг. Он не двигается. И не отступает. Хорошо. — Думаешь, узнать о расследовании Флота было бы ХУЖЕ, чем проснуться и узнать, что Калеб мертв? Хуже, чем нападение скитальцев на Кубо? Хуже, чем любая миссия, которую я пережила? Ты тяжело дышишь, грудь вздымается и опускается в слишком быстром ритме. Твой голос не дрожит. — У тебя были варианты. Дыхательные упражнения. Медитативные техники, которые я использовала в полевых условиях. Гребаные СЕДАТИВНЫЕ ПРЕПАРАТЫ, если бы стало совсем плохо, — ты так сильно сжимаешь челюсти, что болят зубы. — Но ты даже не дал мне ПОПЫТАТЬСЯ. — Твоё сердце… — За моим сердцем следили 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Ты бы УЗНАЛ, если бы у меня случился сердечный приступ. Мог бы вмешаться. Дать мне седативный препарат ТОГДА, — ты уже почти вплотную приблизилась к нему. Не буквально. Он слишком высокий. Но достаточно близко, чтобы увидеть, как на его скулах играют жевалки. — Но ты даже не дал мне шанса доказать, что я справлюсь. — Я не хотел рисковать… — Вот именно! Ты не хотел рисковать. Но ты и не должен был рисковать! — из твоего рта летят брызги слюны. Ты в бешенстве. В ярости. Праведной ярости. — Ты просто решил, что я слишком слаба. Слишком сломлена. Слишком хрупка, чтобы справиться со своей жизнью. Слова горькие на вкус. Как будто правда наконец сказана. — Это не защита. Это ты БОИШЬСЯ. — Багровый. Все, что ты видишь, — это багровый блеск в его глазах. — И ты позволяешь СВОЕМУ страху принимать решения о МОЕМ теле. О МОЕЙ карьере. О МОЕЙ жизни. Твои руки дрожат. Все твое тело вибрирует от того, что ты, наконец, говоришь это. — Это не любовь. Это не партнерство, — твой голос понижается. Становится тише. Опаснее. — Это контроль. Можешь сколько угодно называть это «защитой», но ты все равно решаешь, что я недостаточно сильна, чтобы мне можно было доверить правду. Что я недостаточно сильна для тебя. Тишина. Ванная кажется слишком тесной. Твоя кожа пылает, пульс учащается, по спине пробегает электрический разряд, который обычно возникает перед боем на поле боя. Ты готова. Наконец-то готова к этому. Выражение его лица не меняется. Но что-то меняется в его глазах. Возможно, это признание. Или расчет. Затем тихо: — Ты права. От этих двух слов у тебя перехватывает дыхание. Что-то внутри тебя воет. Как у голодного животного, которому отказали в добыче. Ты этого не ожидала. — Я боялся, — его голос звучит уверенно. Ни малейшего дрожания. — Я предпочел свой страх твоей самостоятельности. Я бы поступил так же снова, но ты права. Я не дал тебе шанса доказать, что ты справишься. Он делает паузу. Делает шаг назад. Не отступает. Просто… дает тебе пространство. — За это. Мне очень жаль. Воздух между вами меняется. Напряжение немного спадает. Затем его взгляд снова прикован к тебе. — А теперь ответь на мой вопрос. Нет. — Где твой кулон? Твой желудок сжимается. Необузданная ярость сменилась внезапным, но очень знакомым приступом тревоги. Только не это. Что угодно, только не это. Твой взгляд скользит мимо него, мимо треснувшего зеркала, мимо раковины — куда угодно, только не на его лицо. — Он на тумбочке, — слова звучат монотонно. На автомате. Как рефлекс, который ты не помнишь, как установил. — Там, куда ты его положил, когда Аде настраивала мониторы. — Это было несколько недель назад. — Я знаю. — Зейн тебя простил. Нет никаких медицинских показаний, чтобы его не надевать. Ты сжимаешь руки в кулаки. Ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно. Ты этого хочешь. Чего-то острого. Чего-то, что ты можешь контролировать. — Я знаю. — Так почему же он не у тебя на шее? Кажется, что ванная комната сжимается. Воздух становится густым. Тяжелым. Треснувшее зеркало за его спиной разбивает твое отражение на неровные осколки: глаза здесь, рот там, а все остальное сломано и перемешано так, что ты себя не узнаешь. — Я забыла. Ложь на вкус как яд. Горькая. Металлическая. — Разве? Это не вопрос. Он и так знает. Ты сжимаешь челюсти так сильно, что начинают болеть зубы. — Да. — Несколько недель, — его голос остается тихим. Убийственно тихим. — Несмотря на то, что ты каждый день открываешь этот ящик. Он подходит на шаг ближе. — Попробуй еще раз. — Я не… — слова сливаются воедино, застревая у тебя в горле. Ты с трудом сглатываешь. В груди становится слишком тесно, как будто что-то сдавливает ребра. — Это не имеет значения… — Это единственное, что имеет значение. Еще шаг. Ты снова в ловушке. Позади тебя провал. Он перед тобой. Треснувшее зеркало смотрит на тебя, как свидетель, которого ты никогда не забудешь. Его глаза сверлят твои. — Почему кулон Калеба все еще в том ящике? У тебя перехватывает дыхание, так что становится больно. Кулон Калеба. Не твой. Его. — Прекрати… — Почему? — Потому что я не могу! — кричишь ты, вскидывая руку — не в его сторону, а к груди. К горлу. Пальцы инстинктивно сжимаются, хватаясь за пустоту. Тебя накрывает волна такой сильной обиды, что голова идет кругом. — Почему ты не можешь? — Я просто не могу! Отойди. Ему нужно отойти. — Это не ответ. Он не двигается. Не смягчается. Не сдается. — Этот кулон значил для тебя все, — продолжает он. — После его смерти ты носила его каждый день. Никогда не снимала. Он делает паузу. Смотрит на тебя. — А теперь ты даже смотреть на него не можешь. Хотя все время тянешься к нему. Твои пальцы снова тянутся к горлу. Попалась. — Ты даже не осознаёшь этого, да? Перестань болтать. — Котёнок, я уже сбился со счёта, сколько раз видел, как ты тянешься к горлу и вздрагиваешь, не нащупав его. Твоя рука резко опускается. Как будто тебя застали за чем-то непристойным. Ты не хочешь этого слышать. — Ты не понимаешь… Просто перестань болтать. — Тогда объясни это. Его голос становится тише. Не громче. Хуже. По твоей коже бегут мурашки. — Объясни мне, почему ты все время тянешься к нему, но не можешь заставить себя его надеть. Ты мотаешь головой. Ты не хочешь об этом говорить. Не можешь об этом говорить. — Оставь это. Ошибка. Твой разум кричит. Это была ошибка. Ноздри Сайлуса раздуваются, словно он учуял запах крови. В каком-то смысле так и есть. — Скажи мне. Что-то горячее и яростное вспыхивает в твоей груди. — Я этого не хотела! Твоя рука взлетает — ты не целишься, не думаешь. Просто движение. Ты задеваешь предплечьем край бутылки с мылом, она наклоняется, покачивается и падает на кафельный пол. Пластик трескается. Жидкость разливается по полу, источая резкий запах. Ты пытаешься отступить, подальше от разлитой жидкости. Твои босые ноги скользят, пятка заплетается, и Сайлус протягивает руку, чтобы поддержать тебя, не глядя вниз. Он спасает тебя. Снова. Но он не позволяет тебе отвлечься. Хватает за руку и разворачивает к себе. Прижимает снова. — Разве нет? — Нет! — ты вырываешь руку из его хватки. Из его помощи. Помощи, о которой ты не просила. Которую ты не просила. Почему никто этого не понимает? Тебе хочется что-нибудь разбить. Тебе нужно уйти. Ты не можешь здесь оставаться. Но он тебя не отпустит. Поэтому ты делаешь единственное, что можешь. Ты толкаешь стоящую позади тебя стойку, и стопка сложенных полотенец падает на пол. Но этого недостаточно. Ярость все еще здесь. Все еще терзает. Ты поворачиваешься к нему, сжимая в кулаке полотенце. Твои губы кривятся в оскале, обнажая зубы. — Ты его СНЯЛ! — ты швыряешь в него полотенцем. — Я тебя об этом не просила! Вода попадает ему на грудь и стекает вниз, скапливаясь у ног. Он не вздрагивает. Не замечает. Не реагирует. Из всего, что можно было бросить, ты выбрала полотенце. Что-то внутри тебя горько усмехается. Ты это ненавидишь. Ты ненавидишь себя за то, что ты всё та же. — А когда мониторы отключились? — он рассекает хаос, как лезвие. Как будто это не имеет значения. — Когда Зейн тебя отпустил? Когда тебя уже ничто не сдерживало? Тишина. Твоя грудь вздымается. Дыхание прерывистое, как будто оно сбилось с ритма. Ответ здесь. Прямо здесь. И с каждым настойчивым «почему» он кричит, требуя ответа, но ты не можешь ответить. Не можешь объяснить. Слова застревают в горле, бесполезные. — От чего ты бежишь? Теперь все твое тело дрожит. Не мелкой дрожью, а сильной, всем телом, как будто ты сдерживаешь взрыв. — Ни от чего… — Врешь. — Я не… — Ты разбила мое зеркало. Напрягалась до изнеможения. Отпугивала всех, — его взгляд прикован к твоему. — Зачем? — Прекрати… — Что изменилось? — Ничего не изменилось! Ты запускаешь руку в волосы и дергаешь их так сильно, что становится больно. И это тоже приятно. — Все изменилось, — говорит он. — Ты что-то поняла. Что-то, что привело тебя в ужас. Перед глазами все плывет. Комната качается. — Я никогда не считал тебя трусом, котенок. Это слово взрывается. — Я НЕ ТРУС! Ты бросаешься вперед — чтобы ударить его, сдвинуться с места, вырваться из собственной шкуры. Ты задеваешь столешницу, и чашка с грохотом падает на пол. Она разбивается. Тебе все равно. — Тогда перестань убегать, — он не двигается. Не отступает. Просто блокирует твою атаку, как будто это ничего не значит. — Скажи мне, почему ты не носишь свой кулон. — Это не МОЙ кулон! Это ЕГО кулон! Слова вырываются из тебя. Громко. Грубо. Ты вырываешься из его рук. Разворачиваешься к треснувшему зеркалу. К девушке. К себе. К обиде, которая наконец находит выход. — Он ВСЕГДА был его! — ты бьешь кулаком по столешнице. Руку пронзает боль. Резко. Чисто. Раскаленная добела стрела, пронзающая шум в твоей голове. На долю секунды все сужается. Сосредотачивается. Горе, ярость, стыд — все это сливается в одну яркую линию. Твоя система цепляется за нее. Снова. Ты ударяешь кулаком по столу во второй раз. Удар отдаётся в костях и сухожилиях. Сложнее. Отчаяннее. Но ясность не приходит так же быстро. Боль никуда не девается — она нарастает, становится все сильнее, — но не заглушает признание, повисшее между вами. Это не отменяет того, что ты сказала. Это не вернет его. Тишина. Признание повисает в воздухе, острое и хрупкое, как битое стекло. — И что? Его голос звучит тихо. В ожидании. И? И?! — И он МЁРТВ! — твой голос срывается. — Ты это хочешь от меня услышать? Он мёртв, поэтому не может его носить, и мне приходится носить, потому что он МЁРТВ, и это… это… Ты задыхаешься. Воздух не идёт в лёгкие. Ты хватаешься руками за горло, как души проклятых, молящие о спасении. Пальцы впиваются в обнажённую кожу. Но там ничего нет. Без цепочки. Без кулона. Без веса. Твои легкие сжимаются все сильнее. Тебе не стоит этого говорить. Ты не можешь так говорить. Хорошие Мэй-мэй не говорят плохо о своих Геге, которые погибли ради них. Сайлус делает шаг в твою сторону, и ты выгибаешься, как дикая кошка в драке в подворотне. — Отойди, — это твой голос? Рык звучит гортанно. Но он не останавливается, делает еще один шаг, и ты выпрямляешься, а он нависает над тобой и спрашивает: — И что с того? — Это он виноват! — твоя правда. Некрасивая и жестокая. — Это он виноват! — ты бьёшь себя кулаком в грудь, как будто от этого ярость утихнет. Но нет. — Он нарушил обещание и ПОГИБ, и теперь я должна таскать с собой этот дурацкий кулон, как… как… Сайлус молчит. По-прежнему. Ему и не нужно ничего говорить, верно? Плотину прорвало. — Как доказательство! — Тебя так трясет, что ты едва стоишь на ногах. — «Всегда буду рядом с тобой» — вот что он сказал! Вот что он обещал. ВСЕГДА! Ванная кажется слишком маленькой. Слишком жарко. Дыхание учащенное и поверхностное. Не хватает воздуха. — И где он? — кричишь ты. — ГДЕ ОН? Твой взгляд снова прикован к зеркалу. К девушке, которая там, и мальчику, которого там нет. И наконец. Наконец-то. Ты позволяешь себе расслабиться. Ты проводишь рукой по столешнице. Все летит на пол — зубная щетка, еще одна чашка, бутылки — и с грохотом разбивается о плитку. Хорошо. Пусть ломается. — Его больше нет, — твой голос срывается. — Он ушел! И я должна носить его кулон, как будто это честь для меня? Как будто я благодарна за то, что он умер за меня? — А ты благодарна? Вопрос прорывается сквозь шум, и ты резко поворачиваешь голову в его сторону. — Что? — Благодарна. Он не сводит с тебя глаз. Твоя грудь вздымается. Каждый вдох кажется слишком коротким. Неадекватный. Вопрос повисает между вами, как ловушка, из которой не выбраться. — Я… — ты открываешь рот. Закрываешь. С трудом сглатываешь. — Это не… — Простой вопрос. — Он не простой! — Разве? — Нет! — ты снова ударяешь ладонью по стойке. От удара у тебя все внутри сжимается. — Потому что я его об этом не просила! Я его не просила! Но он просто решил — и теперь ОН мертв, а я здесь, и мне приходится носить этот гребаный кулон, чтобы доказать, что я его не забыла! — Но ты его забыла, — Фактический. Без осуждения. Но ты все равно это слышишь. — Я ЗНАЮ! — крик разрывает твое и без того саднящее горло. — Я знаю, что забыла! На несколько недель! Он ушел, а я даже не заметила, потому что была слишком занята… Ты задыхаешься. Слова застревают в горле. — «Слишком занята» чем? Он не дает тебе отступить. — Слишком занята тем, что нахожусь здесь! — беспомощно восклицаешь ты, размахивая руками. — Слишком занята тем, что позволяю тебе заботиться обо мне! Слишком занята тем, что влюбляюсь в… Ты останавливаешься. Резко. В ужасе. Тишина оглушает. Сайлус не двигается. Просто смотрит на тебя своими алыми глазами, которые видят все. — Ты выжила, — тихо говорит он. — Ты исцелилась. Ты позволила себе почувствовать себя в безопасности. — Я его забыла… — Ты забыла кулон, — поправляет он. — Не его. — Но я должна была заметить! Я должна была… — Ты умирала, — бесповоротно. Окончательно. — В лихорадке. Под действием лекарств. Едва в сознании. Когда он это говорит, звучит безумно. Но чувству вины все равно. — Но потом я ничего не замечала! — чувство вины. Стыд. Горе. Уже не разобрать, что к чему. — Даже когда мне было лучше! — теперь ты рыдаешь, голос срывается. — Я была счастлива. — А так ли? — Что? — Счастлива. У тебя перехватывает дыхание. Ты не можешь издать ни звука. — Он ушел, — говорит он. Мягко. Непреклонно. — Он спас тебя, и он ушел. — Он не… — Он сделал выбор. — Нет… — Ты сказала, что он использовал свой эвол. Оттолкнул тебя, — он склоняет голову набок. — Это и есть выбор. — Он спасал меня! — Оставив тебя. Эти слова ранят тебя, как физический удар. Ты пошатываешься. Колени подгибаются. — Это не так… он не ВЫБИРАЛ… Не так. Он этого не сделал. Он этого не сделал. — Разве нет? — его взгляд пронзителен. — Он решил, что ты стоишь того, чтобы умереть за тебя. И теперь ты здесь, а его нет. — И я благодарна! — всхлипываешь ты. Слова отдают ложью. — Так ли? — его голос понижается. Вопрос повисает между вами, словно электрический ток. — Я… — Ты стоишь в моей ванной, — тихо говорит он. — Перед разбитым зеркалом. Потому что ты ударила его. Ты огрызалась на всех целую неделю. Он делает паузу. — Это не благодарность. У тебя темнеет в глазах. — Тогда я спрошу еще раз, — он наклоняется к тебе так близко, что ты чувствуешь его присутствие, которое тебя успокаивает. — Почему ты не носишь его кулон? — Потому что я ЗЛА! Это признание вырывается у тебя само собой. Твое тело сжимается, когда правда наконец вырывается наружу. То, что ты прятала глубоко внутри с того самого дня, когда весь твой мир сгорел дотла. — Потому что каждый раз, когда я смотрю на него, я просто… я так ЗЛА и не хочу этого! У тебя перехватывает дыхание. Ты хватаешься за грудь, за рубашку, словно пытаешься вырвать из себя это чувство. — Я не хочу злиться на него! — всхлипываешь ты. — Он УМЕР! Он спас меня! И я должна быть благодарна, и я должна скучать по нему, и я должна… — Что должна? — Должна носить его кулон, как хорошая младшая сестра! — слова вырываются резкие и бессвязные. — Я должна как следует выразить свою скорбь! Я должна быть только благодарна за то, что он умер за меня! Тишина. Сайлус не перебивает. Пока не прикасается к тебе. — Но я НЕ МОГУ! — кричишь ты. Твой голос срывается. — Я не могу этого сделать! Потому что эта вещь не моя! Она ЕГО! И единственная причина, по которой она у меня есть, это то, что он умер! Потому что его здесь нет! Твои ноги, наконец, подкашиваются. Ты падаешь не грациозно. Ты падаешь — тело сгибается, руки бесполезно скребут по плитке. Сайлус мгновенно оказывается рядом. Он обнимает тебя, его руки тверды и неподвижны. Он удерживает весь твой вес, не теряя равновесия. — Я его об этом не просила! — из тебя вырываются рыдания, животные, неистовые, от которых перехватывает дыхание. Ты колотишь кулаками по его груди, беспорядочно и неуклюже. Безрассудно. — Я бы никогда его об этом не попросила! Он просто… он даже не… Ты дергаешься в его руках раз, другой, словно пытаешься вырваться из собственной кожи. Он держит тебя. Твердый. Непоколебимый. — Он первый нарушил обещание! — рыдаешь ты, уткнувшись в его рубашку. — Он ПЕРВЫЙ ушел! И теперь я должна быть благодарна? — Ты не обязана быть благодарной, — шепчет он, уткнувшись в твои волосы. — Но я люблю его… — И то, и другое, — он сжимает тебя в объятиях, словно в физической клетке, не давая тебе рассыпаться на части. — Ты можешь чувствовать и то, и другое. — Это несправедливо! — кричишь ты хриплым голосом. — Это несправедливо, что он стал героем, а я осталась ни с чем! Это несправедливо, что все считают, будто я должна быть благодарна! — Нет, — тихо соглашается он. — Это несправедливо. — И я так зла! — твои кулаки сжимаются на его рубашке. — На него! На этот кулон! На всех! А потом таким тихим голосом, что его едва можно было разобрать: — Я хочу своего Геге.! Теперь рыдания берут верх. Отвратительные. Душераздирающие. Такие, что ты задыхаешься, тело содрогается от их силы. Сайлус поддерживает тебя на протяжении всего пути. Не затыкает тебе рот. Это ничего не меняет. Не отпускает. Когда буря наконец стихает — когда не остается ничего, кроме дрожи и изнеможения, — он все еще здесь. Все еще цел. Все еще реален. Твои кулаки слабеют раньше, чем тело. Удары по его груди становятся неуклюжими. Не в такт. Одна рука соскальзывает, скользит по влажной ткани, а потом просто… падает. Теперь твои руки дрожат по-другому — не от ярости, не от желания бороться, а от опустошения, от того, что ты выжала из себя все силы. В горле першит. Оно саднит. Каждый вдох дается с трудом, а на выдохе перехватывает дыхание. Рыдания превращаются в уродливые всхлипы, которые непонятно к чему относятся. Ты пытаешься вдохнуть, но воздуха не хватает. Твое тело снова сжимается, на этот раз еще сильнее. Ты не сопротивляешься. Просто не можешь. Ты прижимаешься лбом к его груди, и из тебя вырывается еще один звук — тонкий, прерывистый, больше похожий на всхлип, чем на крик. Ноги тебя не держат. Они дергаются раз, другой, а потом совсем отказывают. Сайлус подстраивается под тебя, не отпуская, и опускается вместе с тобой, пока ты не повисаешь у него на руках, обмякшая и безвольная. Он крепко обхватывает тебя одной рукой между лопаток. Заземляет. Поддерживает тебя, пока твое тело забывает, как это делается. Твое дыхание сбивается. Замедляется. Снова начинает входить в ритм — неровный, но настоящий. Буря утихла. То, что осталось, причиняет еще большую боль. Слезы все текут, но теперь они другие — горячие и неудержимые, они беззвучно катятся по твоему лицу, впитываются в его рубашку, а твоя грудь вздымается и опускается короткими, прерывистыми толчками. Все твое тело ломит от усталости, мышцы дрожат после того, как ты слишком долго сдерживалась. Ты больше не сопротивляешься. Ты просто прижимаешься к нему. — Он любил тебя, — тихо говорит он. — Настолько, что сделал этот выбор. Пауза. — И ты имеешь право ненавидеть его за это. Ты киваешь, уткнувшись ему в грудь. Не можешь говорить. Едва можешь дышать. Но что-то изменилось. Ярость никуда не делась. Горе. Любовь. Ярость. Но теперь она свободна. Все вышло. Наконец-то. Все. Слезы льются ручьем. Теперь ты беспомощна. Это не рыдания — просто ровный, тихий плач, который ты не можешь остановить. Тело не слушается. Легкие пытаются восстановить ритм дыхания, но их прерывают легкие икания. Сайлус укачивает тебя. Медленно. Нежно. Одна рука в твоих волосах, другая обнимает тебя за спину. Его грудь под твоей щекой ритмично вздымается и опускается, это не сон. Он не пытается остановить твои слезы. Не говорит, что все в порядке. Просто обнимает тебя, пока ты дрожишь. Время течет как-то странно. Ты не знаешь, сколько времени вы провели на полу в ванной: он обнимает тебя, ты тихо плачешь, уткнувшись в его рубашку, а вокруг вас обоих разбросаны обломки твоего срыва. В конце концов он сдается. — Ладно, давай. Его голос звучит мягко. Осторожно. Ты чувствуешь, как его руки скользят под твои колени и за спину. Он поднимает тебя так, словно ты ничего не весишь. Облегчение наступает мгновенно. Оно ошеломляющее. После недели, в течение которой ты отталкивала всех. После всей этой ярости, которой некуда было выплеснуться. После того, как ты изо всех сил старалась быть самостоятельной, доказать, что ты не слабачка, показать, что тебе не нужна помощь… Это… Тебя держат. Несут. Позволяют остановиться. Ты не протестуешь. Не говоришь, что можешь идти сама. Не делаешь ничего, кроме как уткнуться лицом ему в плечо и позволить себе хоть раз побыть маленькой. Позволяешь нести себя. Ты могла бы остаться здесь навсегда. Свернувшись калачиком у него на груди. И больше никогда не касаться земли. Он относит тебя на кровать. Аккуратно укладывает. Прохладные простыни касаются твоей разгоряченной кожи. Ты чувствуешь, как матрас прогибается, когда он ложится рядом с тобой. Затем его руки снова обхватывают тебя, прижимая к груди. Ты лежишь спиной к нему. Крепко. Тепло. Безопасно. Одна рука находит твою. Его пальцы переплетаются с твоими, он крепко сжимает твою руку. Слезы все еще текут. Теперь медленнее. Тише. Но все еще текут. У тебя перехватывает дыхание. Ты запинаешься. Снова икота. И тут ты слышишь это. Напев. Та же самая сбивчивая, не в лад звучащая мелодия, что и раньше. Низкий рокочущий звук в груди. Ноты не совсем попадают в нужные места, как будто он импровизирует на ходу. Наверное, это должно раздражать. Но почему-то это все равно успокаивает. Дыхание становится ровным. Икота стихает. Слезы наконец-то перестают течь. Его рука слегка сжимается в твоей. Он продолжает напевать. Размеренно. Успокаивающе. Ты измотана. Выжата как лимон. Пустая изнутри, и это должно было бы вызывать ужас, но почему-то не вызывает. Потому что ярость прошла. Горе прошло. Все прошло. Ты сказала то, что не могла сказать. Почувствовала то, что не могла почувствовать. И ты выжила. Его бормотание стихает. Теперь слышно только его дыхание. Его сердце бьется у тебя за спиной. — Спи, — бормочет он. Так тихо, что почти не слышно. Ты это делаешь.