Неожиданная новость

Три года прошло с той ночи в кабинете, когда они перестали врать себе и друг другу. Три года тихой, украденной у войны жизни, которую Леви и Лия строили в перерывах между миссиями, среди крови и грязи, на грани смерти. И это было лучшее время в жизни обоих. Леви не изменился внешне — всё тот же вечно хмурый взгляд, сжатые губы, резкие движения. Но те, кто знал его давно, замечали странное: иногда, когда он смотрел на Лию, его лицо… разглаживалось. Исчезали жёсткие складки у рта, пропадала сталь в глазах, и на секунду, он становился почти мягким. Ханджи однажды заметила это и чуть не подавилась чаем. — Леви, ты что, улыбался? — спросила она с ужасом. — Тебе показалось, — ответил он, и лицо его снова стало каменным. Но Ханджи не показалось. Лия тоже изменилась. Не внешне — она по-прежнему носила тугой пучок, одевалась просто, не пользовалась косметикой. Но в ней появилось то, чего раньше не было: спокойствие. Уверенность, что она не одна. Что есть человек, который прикроет спину не только в бою, но и в жизни. Она больше не вздрагивала от каждого шороха. Не просыпалась по ночам в холодном поту, сжимая пуговицу. Пуговица теперь лежала в шкатулке на тумбочке, и Лия открывала её только иногда, когда хотела вспомнить, какой была раньше. Они не жили вместе — в казармах это было невозможно. Но у Леви была своя комната, и Лия приходила туда почти каждую ночь. Тихая, почти семейная рутина: он разбирал бумаги, она сидела рядом с книгой, и они не говорили ни слова. Просто дышали одним воздухом. А когда он уставал, откидывался на спинку стула и закрывал глаза, она подходила сзади, обнимала за плечи и утыкалась носом в его макушку. Он не говорил «спасибо». Он просто накрывал её руку своей. Им не нужны были слова. В постели они тоже молчали больше, чем говорили. Три года научили их понимать друг друга без звуков. Один взгляд — и он знал, хочет ли она его сегодня или просто нуждается в том, чтобы он обнял её и ничего не требовал. Одно движение — и она понимала, нужна ли ему разрядка или он просто хочет лежать, чувствуя тепло её тела рядом. Секс не был каждодневным ритуалом. Иногда — по несколько раз за ночь, срывая друг с друга одежду, не в силах терпеть. Иногда — неделями тишины, когда миссии выматывали до состояния овощей, и единственное, на что хватало сил — лечь рядом и заснуть, держась за руки. Но он был. Всегда. Наполненный, настоящий, живой. Леви так и не научился быть нежным — по крайней мере, так, как это понимают другие. Его нежность выражалась в том, как он поправлял ей одеяло, когда она засыпала первой. В том, как он молча подкладывал в её тарелку лучший кусок мяса. В том, как он однажды, вернувшись из разведки за стену, привёз ей горсть полевых цветов — мятых, увядших, но таких нелепых и трогательных, что Лия до сих пор хранила эти засушенные веники. — Ты идиот, — сказала она тогда. — Какой есть, — ответил он. И это было «я люблю тебя» на их языке. Они не говорили о будущем. Слишком хорошо знали цену обещаниям в их мире. Слишком часто видели, как завтрашний день вычёркивает людей, которые планировали жить долго. Они брали от настоящего всё, что могли, и не загадывали. Но иногда, когда Лия смотрела на детей в столовой — тех, кто пришёл в разведкорпус совсем зелёными, глупыми, ещё не знающими, что такое смерть, — внутри неё что-то ёкало. Маленькое, тёплое, запретное. Она не говорила об этом Леви. Не сейчас. А потом началась подготовка к Марли.

***

Операция в Либеро. Эрвин собрал совещание, на котором объявил, что разведкорпус отправляется на разведку на вражескую территорию. Задание было безумным, опасным, почти самоубийственным — проникнуть в самое сердце Марли, собрать информацию о вражеских титанах, возможно, даже устроить диверсию. Лия стояла в строю, слушая приказы, и чувствовала, как внутри нарастает холод. Не страх перед миссией — она привыкла к страху. Другое. Она заметила это неделю назад. Усталость, которая не проходила даже после полноценного сна. Тошнота по утрам — она списывала на некачественную еду в столовой, но еда была как всегда. И ещё — странная, острая чувствительность к запахам. Вчера в столовой она едва не выбежала, учуяв жареное мясо. — Ты бледная, — заметил Леви, когда они остались вдвоём. — Да, немного приболела кажется. И она действительно не врала. Она просто не знала, что происходит. А потом, за два дня до отправки на корабль, она поняла. Она стояла в женской душевой, глядя на себя в мутное зеркало. Грудь стала больше — она думала, что из-за переедания. Живот — плоский, как всегда, но внутри... внутри было что-то. Или ей казалось? Срок был маленький. Может, месяц. Может, два. Она его уже чувствовала. Лия прижала ладонь к низу живота и замерла. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет... Слёз не было. Она разучилась плакать. Но внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком. Ребёнок. Ребёнок Леви. В разгар войны. Перед самой опасной миссией. Когда они оба могли не вернуться. Она села на скамейку в раздевалке, уставившись в одну точку на стене. Мысли путались, паника нарастала, но она заставляла себя дышать ровно. — Спокойно, — сказала она себе вслух. — Спокойно, Амелия. Ты не знаешь наверняка. Но она знала. Тело не врало. Тошнота, усталость, грудь. Всё было странно. Она не могла сказать ему сейчас. Не перед миссией. Он будет отвлекаться, рисковать собой, пытаться её беречь. Она не могла стать его слабостью. Она скажет после. Если они оба вернутся.

***

Марли встретил их серым небом и запахом моря. Они проникли в Либеро под чужими именами, растворились в толпе, как капли в океане. Лия ходила по улицам вражеского города, рассматривая дома, машины и местных. Амелия смотрела на местных детей — бегающих, смеющихся, не знающих, что война может прийти в их дома. И думала о том, каким будет её ребёнок. Похожим на неё? Рыжим, с голубыми глазами? Или на Леви — чёрным, сероглазым, вечно хмурым? Она не знала. И это незнание было самым сладким и самым страшным. Леви заметил, что с ней что-то не так. Он не спрашивал — он вообще редко задавал вопросы. Но он смотрел. Дольше обычного. Пристальнее. — Ты какая-то не такая, — сказал он однажды вечером, когда они сидели в комнате, готовясь к очередному выходу. — Устала. — От чего? — От всего. Он не поверил. Но не стал давить. Операция шла по плану. Они собирали информацию, устанавливали связи, готовили почву для будущего удара. Лия работала как заведённая — на адреналине, на чистой силе воли, заставляя себя забыть о том, что растёт внутри. Но по ночам, когда Леви спал рядом, она лежала с открытыми глазами, прижимая руку к животу, и молилась всем богам, в которых не верила, лишь бы это не правда. «Пусть мы вернёмся. Пусть он вернётся. Пусть малыш — если и есть, то будет жив». Она не знала, хочет ли этого ребёнка. Не знала, готова ли быть матерью. Но знала одно: это часть их с Леви. И она не позволит этому умереть.

***

Они вернулись на Парадиз через три недели. Измотанные, потерявшие нескольких товарищей, но живые. Леви отправился с докладом к Эрвину, а Лия, вместо того чтобы идти в казарму, взяла лошадь и поехала в город. В больницу. Она ждала приёма два часа, сидя на деревянной скамейке в коридоре, где пахло лекарствами и бедностью. Внутри всё дрожало, но лицо было спокойным — годы выучки. Врач — пожилая женщина с усталыми глазами — провела осмотр, задала несколько вопросов, взяла анализы. — Поздравляю, — сказала она, снимая очки. — Вы беременны. Срок — около двух месяцев. Лия смотрела на неё, не моргая. — Подождите... Это точно? — Абсолютно, деточка. Ошибки быть не может. Врач что-то говорила дальше — про режим, про питание, про то, что нужно избегать нагрузок. Лия кивнула, встала, вышла. На улице она прислонилась к стене больницы и закрыла глаза. Два месяца. — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она не знала, как сказать Леви. Не знала, что он ответит. Обрадуется? Испугается? Рассердится? Леви не был создан для отцовства. Он был создан для войны, для убийств, для защиты. А ребёнок... Ребёнок требовал мира. Она села на лошадь и поехала обратно в казармы. По пути она решила: не сегодня. Сегодня он устал. Сегодня он хочет просто лечь и не думать. Она скажет завтра. Или послезавтра. Когда подберёт слова.

***

Она нашла его в столовой. Казармы гудели — разведчики отмечали возвращение, кто-то громко смеялся, кто-то пил, кто-то просто сидел в обнимку с товарищами, радуясь, что жив. Леви стоял у дальней стены, прислонившись плечом к колонне. В руке — кружка с чем-то горячим. На лице — привычная маска усталого безразличия. Рядом с ним стояла девушка. Лия не узнала её — кто-то из гарнизона, блондинка с большой грудью и длинными ногами. Она что-то говорила Леви, наклоняясь близко-близко, почти касаясь губами его уха. Леви слушал. Не отстранялся. Не уходил. Просто стоял и слушал. Блондинка что-то прошептала — и рассмеялась, запрокидывая голову, обнажая белую шею. Леви не улыбнулся, но и не сделал шага назад. Лия замерла на пороге. Внутри всё оборвалось. А потом — вспыхнуло. Не ревность. Нет. Что-то другое. Глубокое, древнее, звериное. Она хотела подойти, оттолкнуть эту женщину, встать между ними, закричать: «Он мой! Мой! И я ношу его ребёнка!» Но она не сделала ни шага. Она стояла, сжимая в кармане кулаки, и смотрела, как блондинка снова наклоняется к Леви, как его лицо остаётся непроницаемым, как он не отводит взгляда от кружки в своей руке. И в этот момент он поднял глаза. Увидел её. За секунду его лицо изменилось. Исчезло безразличие. Появилось что-то живое — облегчение? вина? страх? — и тут же спряталось за привычной маской. Он сделал шаг в сторону, отстраняясь от блондинки. — Лия, — сказал он. Одно слово. В нём было всё. Она не ответила. Просто смотрела на него. На них. На женщину, которая всё ещё стояла слишком близко, с недоумением глядя на то, как изменилось лицо капитана. А потом Лия развернулась и вышла. Не побежала. Не ускорила шаг. Просто вышла — спокойно, ровно, как на параде. И только когда дверь столовой закрылась за её спиной, она позволила себе выдохнуть. — Твою мать, — прошептала она в пустоту. — Что это за сука?