-2-

      Как в любом старом доме, — а исполнилось многоэтажке в обед, если не сто лет, то сорок-пятьдесят точно, — имелись здесь всякие странности. К примеру, вытяжка на кухне, что располагалась в боковой стене, а не в той, возле которой стояла плита. Встроен в небольшое оконце, почти под потолком, был и допотопный вентилятор, включавшийся, стоило дёрнуть за шнур.       Задумчиво помешивая пельмени, Егор как раз за него несколько раз смыкнул*, пока не смекнул, что делает сие совершенно зря — ничего наверху не крутится.       Тихо матюкнувшись, он подтянул ногой табурет, взгромоздился на него и пошарил рукой по пластиковым лопастям. Ну, поломка раритеного вытяжного устройства объясняла факт ароматизации округи Ольгиными котлетами. А вот причина мини-аварии оставалась неясна. Пришлось слазить, тащиться в комнату за шуруповёртом, снимать решётку вкупе с вентилятором и шерудить в ответвлении трубы. На голову ожидаемо посыпалась пыль, куски штукатурки, странные черепки, словно туда глиняный кувшин выкинули — кому оно надо, выше ведь только чердак?       Злился Егор всё больше — вот нафиг оно ему сдалось? Форточку бы открыл и окай, проветрилось. Теперь же придётся и мусор сметать, да и тряпкой протереть не помешает. А хотелось после пельменей хоть десять минут на диване поваляться, в инете позалипать.       — Блин, — пошатнулся на табурете, вылавливая последний мешающий обломок. В ладони оказался кусок полупрозрачного пластика с металлическими прожилками, вроде доли апельсина.       Про фрукт подумалось, когда штуковина мигнула, скорее засветилась внутри мягким оранжевым светом и погасла.       — Эт что за? — от верхушки «доли» вела серебристая цепочка из нескольких звеньев. — Брелок, что ли?       Штуку Егор решил оставить себе — она приятно грелась в ладони, отдавая то сочно-зелёным, то фиолетовым. Отыскал кольцо, что болталось на ключах раньше пустое, а до того — с логотипом фирмы Mercedes, прицепил, сунул в карман.       Выходя из квартиры Егор гулко хлопнул дверью, в последний момент удержавшись от того, чтоб крикнуть на автопилоте: «Я ушёл!»       Ещё чего не хватало.

***

      Задумчиво покусывая деревянный карандаш, Леся оторвала взгляд от тетради с конспектами по изотопной геохимии и посмотрела на сестру, едва слышно проговаривая вслух последнюю прочитанную строку:       — Весовая доля потока из резервуара...       Высунув от любопытства кончик языка и буквально распластавшись по двери, Лекса силилась разглядеть в глазок людей на лестничной клетке. Неуёмное любопытство… Нет, не так. Неуёмное свинопытство Александрины не раз их едва «под монастырь» не подводило.       Олеся почесала нос и покачала головой. И вот так с самого детства. Как-то раз Алекса посмотрела «Ответный ход» и решила, что будет десантником.       —А десантник не может быть одна! — уверенно заявила Лекса, подсаживая Лесю на дерево. — Будем выслеживать диверсантов!       Вот только Лекса, насидевшись на верхатуре, сиганула вниз и побежала домой, а Леся пузом проехалась по коре. И футболка, которой Лексе потом досталось по попе, не спасла. Как же тогда ругалась мама, замазывая Леське ссадины зеленкой. Лекса тогда притихла надолго. Целых три дня её не было ни видно, ни слышно.       И так всю жизнь. Лекса прыгает через лужи — Леся падает в них. Лекса перелезает через забор — Леся виснет на штакетнике.       А потом родителей не стало. Поехали в город, в больницу — у мамы желудок прихватило сильно — и не вернулись. Тётя Люся — папина младшая сестра — всё решила по-своему. Близняшек оставлять в деревне бабе Дуне — маминой маме — отказалась наотрез, заявив, что хватит им по деревьям в трусах ползать. Вот только запал «материнский» у бездетной Люси пропал быстро, а заносчивости не поубавилось. Поэтому под эгидой воспитания в детях самостоятельности, она предоставила девочек друг другу, а сама занялась «активным поиском». И нашла. Американца итальянского происхождения Амато Бонмарито.       Покидала Люся «постылую Россию» с такой спешке, что едва не забыла переписать на племянниц обещанную двушку. Лекса тогда её выловила буквально в аэропорту с чемоданами и силком приволокла обратно.       — Да насрать мне на твои билеты! И на бонпари твоего насрать! — Александрина в тот день кричала, как невменяемая. Даже Люся, которой недавно стукнуло тридцать четыре, обычно равнодушно-нахальная, сидела на табуретке, сложив руки на коленях, в ужасе поглядывая на племяшку. — Мы в детдом из-за твоих заё**в не пойдем. Поняла? Нам, б**ть, всего шестнадцать! Ты нам что обещала? Где ксерокопии всех твоих документов «на все случаи жизни»? Где номер твой — как его? — зарубежный? Как позвонить Бонпари?       — Бонмарито, — себе под нос пробормотала Люся. Перед глазами кадрами из фильма ужасов «полыхали» билеты до Сан-Франциско и прощально махал серебряным крылом самолет, а на берегу Тихого океана горько плакал одинокий американец итальянского происхождения. Этого Люся допустить не могла и проявила феноменальную для себя настойчивость третий раз в жизни и уже через неделю стальная птица несла её на своих крыльях к Любви Всей Люсиной Жизни.       «Предательство» непутёвой тётки Олеся пережила очень тяжело, глуша рыдания в подушке. В такие ночи Лекса забиралась к сестре под одеяло и долго тихонько баюкала её, пока та не уснет.       Как они пережили эти два года до своего совершеннолетия — одному богу ведомо. Чем только их тётка, давно растворившаяся за горизонтом, не «болела». Лекса даже куролесить бросила и за учебу взялась с несвойственным ей остервенением, лишь бы никому не пришло в голову вызвать горе-опекуншу в школу.       — А знаешь, за что я благодарна Люське? — сказала как-то однажды Александрина за вечерними посиделками, подперев щеку рукой и задумчиво поджав губы. — Что она свалила в свою Америку к своему итальянцу. При ней я бы точно скурвилась. Или спилась или стаскалась. А я ведь её ненавидела. Долго. За то, что она нас от бабы Дуни увезла и бросила. А теперь благодарна! Я же считай только благодаря ей и поступила в институт. — Лекса победно взмахнула булочкой и засмеялась.       Леся была другого мнения, не желая ни с кем делить их маленькую победу. Но как всегда спорить с сестрой тогда не стала.       — О! Швед пригнал! — хмыкнула Алекса, комментируя появление из лифта парня в берцах. — Хорошенький, блин. Может, подкатить к нему? А то затишье какое-то… прям тоска. Леська! Прикинь в квартиру с замком въезжают! — Александрина на мгновение оторвалась от глазка и махнула сестре, подзывая к себе. — Только мебель заносят пока. Оперативненько так. Блин, так котлетами пахнет! У нас есть что-нибудь пожевать?       Потеряв интерес к происходящему, Алекса, сверкая ядовито-зелеными шортами, проскакала по коридору на кухню. Нога неожиданно скользнула по мокрому линолеуму, уезжая резко вперед.       — Б**ть!       Вскрик сестры и оглушительный грохот выдернули Олесю из расчетов.       — Как же так? — девушка помогла сестре подняться с пола, перекинув её руку себе через шею и с тревогой поглядывая на Алексу при каждом шиканье. — Подвернула?       Клубнично-красный диван — единственное яркое пятно в просторной светлой комнате с тонким кружевным тюлем на окне — просел под Александриной. Олеся посмотрела по сторонам, соображая что делать дальше, и поспешила обратно на кухню за льдом. И застыла. Лужа воды, словно ртуть, собралась огромной каплей в центре коридора. Как раз там, где поскользнулась Александрина. Сама не понимая зачем, Олеся ткнула пузырь пальцем, но тот лишь затрепетал как желе и не лопнул. Шумно сглотнув, девушка попятилась к выходу.       — Лекса, сиди в комнате. Я сейчас, — крикнула она сестре и выскочила за дверь.       Палец нервно жал на кнопку звонка. Снова и снова. Пока не щелкнул замок и в образовавшемся просвете не показалось заспанное лицо Паши Скворцова. Парень смотрел на Лесю внимательно-вопросительно, силясь понять: кто же из сестер перед ним.       И злясь на себя, что за столько месяцев так и не научился их различать.       Девушка немного нервно взмахнула рукой в просительном жесте, старательно избегая прямого взгляда и всё сразу встало на свои места.       Скворцов знал, что нравится Лесе. Нравится с первого взгляда. Деланное равнодушие не могло его обмануть — издержки профессии. Но выделяло её из безликой массы людей, роящихся вокруг него, не это. А то, что рядом с ней он не чувствовал себя «мясом». Рядом с ней Скворцов становился просто студентом. Без ночных шоу. Без грязного прошлого. Олеся казалась ему подснежником. Чистым. Трогательным. Хрупким. И он боялся прикоснуться к нему, предпочитая просто находиться рядом. Тем более, что ее сестра — завсегдатай на его выступлениях — не сводила с него глаз. Вот только румянец на щеках Александрины при этом давно не вспыхивал.       — Паш, — голос Леси предательски дрогнул. Да. Можно было позвонить Алевтине или «шведам», но ей это и в голову не пришло. — Пойдем со мной. Надо. Очень.       Маленькая аудитория с узкими частыми окнами, расположенная на втором этаже в правом крыле старинного здания, принадлежащая одному из факультетов Горного университета, едва вмещала в себя тридцать человек. Но в этот раз и она была полупуста. Лекции на четвертом курсе уже мало кого интересовали.       — А-фи-геть! — влетевшая птюрсом Машка, вцепилась в руку подруги. — Лекса! Ты знаешь, кто перевелся к нам в группу? У меня до сих пор челюсть по полу волочится. Скворцов! — её глаза щедро расплескивали восторг, явно ожидая такой же ответной реакции. — Паша Скворцов! — растягивая имя парня по слогам, Маша как бы подсказывала: ну же! давай! удивляйся! Но нет. Реакции ноль. — Леся?       Девушка поджала губы и мотнула головой в сторону, где сидела Александрина. Они родились абсолютно одинаковыми. Даже родинки под правым глазом не зеркалили. И Лексе это ой как нравилось.       — Да тьфу на вас. Реально бесите. Все люди как люди — стремятся быть уникальными, а вы народу голову дурите!       — Все вопросы исключительно к ней, — Олеся еще раз указала на сестру, расплывающуюся в демонической улыбке.       Вот уже чем-чем, а характерами их природа одарила разными диаметрально. Только с ходу ведь не разобрать, а высматривать в орехово-зеленых глазах Алексы пляшущие искры мало кому приходило в голову.       — Не мельтеши, — ухватив подругу за запястье, Александрина дернула ее к себе, не отрывая плотоядного взгляда от прокаченной фигуры нового сокурсника.       Не сказать, что парень кичился внешностью. Даже наоборот, будто скрывался за безликим серым цветом. Но Лексу не обмануть. Она бренды за километр определяла. А у этого одна шмотка стоила столько, сколько тетка им в месяц переводила на всё житьё-бытьё. — Интересный мальчик.       — Ага, — согласилась Машка, бесстыже наблюдая, как Скворцов прошелся по рядам и вдруг развернувшись, мягко опустился на скамью возле Олеси. — Только, говорят, он — гей. Папик у него есть.       Лекса удивленно изогнула темную бровь.       — Свободно? — уже выкладывая тетрадь на парту, запоздало поинтересовался Скворцов у девушки с темно-каштановыми кудрями.       Олеся перевела безразличный взгляд на парня, машинально отреагировав на голос, и на мгновение подвисла. Как-то в классе десятом, валяясь на диване с ангиной, она натыкала в телеке сериал «Беверли-Хиллз 90210» и залипла. Сначала от скуки, потом из любопытства, а потом ка-а-ак втянулась. Ох, и поглумилась Лекса на её внезапным пристрастием с старому сериальчику.       — Да ты, сестренка, геронтофилка!       Леся шипела, за неимением голоса, на нее, бросалась подушкой, указывая на дверь, но сериал досмотрела до конца. То уливаясь слезами, то хохоча. Смех выходил страшным. Каким-то свистяще-немым. Лекса опасливо косилась на сестру и цыкала. И сейчас к ней придвинулась почти точная копия Брендона Уолша. Даже русые волосы были уложены точь-в-точь.       Девушка нервно дернула рукой, показывая, что свободно, и быстро отвела взгляд.       Скворцов потер сонное лицо двумя ладонями, окончательно просыпаясь, и как был в домашнем трико и майке, так и побрел за Олесей.       Справа у лифта суетились грузчики, занося во всегда пустовавшую квартиру добротную, но далеко не новую мебель. Паша бросил на них незаинтересованный взгляд и поспешил к Лесе, замешкавшейся у собственной двери.       — На кухне, — опасливо шепнула Олеся и ткнула пальцем куда-то в темноту. Скворцов с недоумением глянул на девушку, внутри шевельнулась неясная тревога, и уверенно шагнул внутрь.